Доктор обессиленно опустился на стул.

— Выходит, я где-то похоронен?

Вере стало по-настоящему страшно от этого вопроса. На самом деле, это как раз в её компетенции. И стоило заняться всем, не откладывая в долгий ящик.

Она уже собиралась звонить Линке и "поднимать заставу в ружье". Но Павел остановил.

— Вер, погоди. Дай выдохнуть человеку. И нам с тобой не помешает. Полтора года! Даже представить страшно. Нам сейчас важно, чтобы психика выдержала. Завтра будем план составлять. Сегодня перебор. А то мы потом "крышечку" не прикрутим обратно.

С точки зрения физиологии их общее состояние можно было бы объяснить дофаминово-окситоциновым штормом. С общечеловеческой — необыкновенным воодушевлением большим успехом.

Имя! Они теперь знали имя! А следом из разных источников стали появляться и другие сведения об этом удивительном человеке.

Но Кирсанов внимательно наблюдал за Одоевским. Всё же "выключить врача" в себе у Павла не вышло.

Бывали моменты, когда на входящую информацию профессор реагировал, как на знакомую. Видно, ему очень хотелось восстановить память в полном объёме. Но выражение глаз выдавало — нет, Одоевский не помнит этого. Хочет помнить, но нет. Не может.

Так можно было бы легко создать "эффект ложной памяти". Нарассказывать старому доктору баек якобы о его жизни. И профессор поверит. Просто потому, что ему сейчас этого очень-очень хочется.

— Вера, критически важно, чтобы информация была проверена. Дважды. А то и трижды. Иначе мы потом на отличим настоящие воспоминания от замещения. Я ж не спец по мозгу. И надо бы привлечь кого-то квалифицированного. Но мы не можем на весь медицинский мир объявить, что профессор Одоевский жив, пока официально он мёртв.

— Дай нам с Линой пару дней. Есть идеи. Но информации пока маловато. Сам он "умер"? Или кто-то постарался? Где его квартира? И кто там сейчас живёт? Представляешь, если мы его на адрес привезём, а там кто-то, кто что-то плохое с ним сделал? Ладно, того не жалко. Но бедный Михал Юрич. С ним что будет? И ты говорил, что это скорее всего травма. Какая?

— Черепно-мозговая.

— Ударили? Сам ударился? А если его, как тебя?

Павел видел, как храбрится Верочка. Но ей явно не по себе.

— Солнце моё, мы разберёмся. Обязательно. Но чем меньше людей знают, что он жив, тем пока лучше и для Михал Юрича, и для нас. Это ж сенсация! Его порвут журналисты!

У Верочки Кирсанов попросил сутки на тишину. Просто дать профессору выдохнуть и переварить информацию. Не мучить пожилого человека дополнительными расспросами и не возбуждать эмоции.

Сам же на всякий случай закупил успокоительные. Ему и самому не помешали бы.

Сейчас они с Одоевским неожиданно оказались в ситуации "битый битого везёт". Михал Юрьевич мягко советовал Павлу отдыхать и деловито считал пульс, отточенным профессиональным движением положив подушечки пальцев на запястье и даже не глядя на часы.

— Частит сердечко-то. Надо отдыхать, Павел Витальевич. Отдыхать! Успеете с таблицами!

Такое подчеркнуто уважительное отношение старого доктора к молодому необыкновенно впечатляло Кирсанова.

Сам же Одоевский не удерживался. Нет-нет, а поглядывал в распечатки. Словно ещё раз искал подтверждения тому, что понимает всё, что там написано. Разглядывал корешки книг в шкафу. Вынимал бережно. Листал. Шевелил губами.

Время от времени старый доктор подходил к окну. Смотрел то во двор, то в небо. Сложно было представить, о чем он думал в этот момент.

Кирсанов к ночи ясно почувствовал, что его просто вырубает. Прошедшие сутки были настолько эмоциональными, что даже его богатый опыт суточных дежурств не спасал сейчас.

Последняя внятная мысль — какой же он везучий. На плече снова уютно устроилась Верочка. Его солнце. Потрясающая. Нежная. Мудрая. В кабинете уже крепко спал светило медицины профессор Одоевский. И события прошедших нескольких дней вполне тянули, пожалуй, на смысл жизни.

В одиночку Верочка вряд ли переварила бы всю обрушившуюся на неё информацию и огромную лавину эмоций.

Паша и сам с трудом держал лицо. А о профессор и говорить нечего. Ясно было как белый день, что мужчин рвёт в клочья от всего происходящего.

Линке она позвонила сразу, как только истекли оговоренные Кирсановым сутки. Еле дотерпела.

— Линка, рексом к нам. Застава, в ружье! Мы знаем, кто он!

— Ёжики лохматые! Откуда такие дровишки? Вер, я на тебя плохо влияю? Каким рексом? У тебя ж вроде парень — доктор, а не собаковод. И не погранец, — отозвалась Линка, обалдевшая от таких выражений.