Сама она Кирсанову не звонила. В операционный день нельзя. Это Паша ей объяснил, чтобы она не волновалась. Если у него операции, то телефон будет лежать в другом месте. Он просто не услышит звонок и точно не сможет ни прочитать сообщение сам ответить на него. А как только закончит — сразу сообщит.

Но вечер давно перевалил за разумное рабочее время. Значит, что-то случилось. Наверняка не самое приятное, раз Пашино присутствие требуется в клинике.

В обсуждениях его диссертации часто звучала мысль о важности послеоперационного ухода. И Одоевский, и Кирсанов-старший единодушно соглашалась с мыслью, что работа доктора-хирурга не оканчивается наложением последнего шва. Так может, Паша занят именно этим?

Вера ходила от входной двери, вслушиваясь в звук движущегося лифта, до кухни. Там снова выглядывала в окно. На улице давно было темно. Потом честно взялась за ужин. Чайник уже кипел, когда в двери повернулся ключ. Потом связка звякнула, ударившись об полку. А потом об пол.

Откинув прихватки не глядя куда, Вера кинулась в коридор. Возле двери прямо на полу сидел Павел, уронив голову на руки.

Вера тихо опустилась рядом. Осторожно коснулась плеча. Что спросить? Чем помочь?

Кирсанов поднял глаза и посмотрел на Веру взглядом побитой собаки. Она обхватила его голову обеими руками. Прижала к себе.

— Всё хорошо будет…. Всё хорошо будет, — шептала, повторяя снова и снова его же обещание.

И только несколько минут спустя почувствовала, что её футболка стала мокрой. Сильный мужчина и отличный врач Павел Кирсанов беззвучно плакал.

— Не будет, Вер, хорошо. У кого-то уже никогда не будет.

— Будет, Паш. Обязательно будет, — твердила Верочка, хотя сама уже не была в этом сильно уверена.

— У меня на столе пациентка умерла, — наконец смог произнести Павел.

Вера замерла. Что сказать в такой момент?

В голове метались разные мысли. Виноват ли Паша в этой смерти? Что теперь им делать? А он вообще ел сегодня хоть что-то?

Почему-то вспомнилась баба Маша, которая в любой непонятной ситуации предлагала "немного чуть-чуть покушать, чтобы перестать делать себе и другим нервы и начать делать разумные мысли".

— Пойдём, ты вымоешь руки и поешь, — потянула она Павла.

Когда ситуация тяжёлая, нельзя, чтобы в неё упали все. Кому-то надо держаться. Даже если это адски сложно. Сейчас время держаться ей. И грести лапками.

Через силу поднявшись, Кирсанов дошёл до ванной. Пришлось и оттуда его забирать. Потому что Павел сидел на краю ванны и невидящим взглядом смотрел на струю воды.

Вера поставила перед ним тарелку.

— Ешь, пожалуйста, — сказала мягко, но настойчиво.

И через двадцать минут Кирсанов был в состоянии последовательно изложить ей всё, что произошло. От его приезда в клинику утром до бесед со следователями ближе к вечеру.

Почему-то первой внятной мыслью Веры в этот момент было, что Павлу лучше уехать в Варшаву. Там не достанут.

Про Линку и своё беспокойство о подруге она рассказывать не стала. Не до того.

Никакой третьей запланированной операции Кирсанов конечно же не провёл.

Самым неприятным было, как ни странно, не то, что пациентка умерла прямо на столе, а то, как реагировало руководство.

Вызвали лечащего врача. Как выразилась бы Вера, "рексом". Совсем молоденькая доктор рухнула в обморок, услышав печальную новость. Пришлось откачивать ещё и её. Странно для хирурга.

Главврач суетился больше обычного и отводил глаза. Понятное дело — его же протеже. Сам он не вести эту пациентку, ни оперировать не мог. А вот пропихнуть мог. И в карте, возможно, были какие-то недочёты. Их-то и кинулись исправлять, пока полиция не явилась.

— Виталич, тромб это. Зуб даю, — тихо сказал анестезиолог, с силой вмяв в железную банку, которая была приспособление под пепельницу уже третий подряд окурок. — Она так и у стоматолога бы ушла. У нас точно всё штатно. Будут копать — не к чему придраться. Зуб даю.

— Ты зубами-то не разбрасывайся. Пригодятся же, — у Павла пылало лицо.

В том, что свою часть работы он сделал идеально, как ни странно, сомнений не было. В анестезиологе тоже не сомневался. Мысль о тромбе тоже первой пришла в голову. Но тут теперь только ждать заключение самого точного доктора. Патологоанатома. А это не прям сейчас. И даже, скорее всего, не сегодня. Хотя случай и срочный.

Потом приехали полицейские. Вдвоём. Не в форме, а в почти одинаковых заношенных свитерах невнятной расцветки. Один высокий и худой. С длинным носом, сероватым лицом. Второй — коренастый, румяный и косолапый. В замызганных ботинках со стоптанными каблуками.