— В моей комнате, — ввинтила Танька.

— Слушай…

— В моей постели.

— Ну чего ты скандалишь из-за мелочей?

— Я вовсе даже не скандалю, мне просто интересно, сколь многообещающий и необычный у нас будет брак. С одной стороны — ты, нестандартно мыслящий и совершающий странные поступки, которые абсолютному большинству правильно воспитанных людей кажутся истинным безумием. А с другой стороны — я, прогрессивная, современная и готовая тебя понимать. Между прочим, откуда ты с самого начала знал, что в подвале тебя будет ждать обнажённая девушка?

— Сердце подсказало.

— Саша!

— Обнажённая девушка — это такая вещь, которая всегда может быть…

— Саша!!!

— Да Леонид мне сказал.

— А он откуда знал?

— Ну вот у него и спроси. Я лично полагаю, что он не столько знал, сколько верил и надеялся. И исключительно силой своей веры сотворил текущую ветку реальности.

— Я не об этом спрашивала… Извините, — ворвалась в диалог Акопова.

— А о чём? — Я повернулся к пустоте. — Честно говоря, забыл вопрос… Час не ранний, спать хочется — спасу нет.

— Я спрашивала, что вы планируете предпринять по поводу такого моего состояния? Это можно исправить?

На этот вопрос ответа у меня не было. Отговорился я в том духе, что утро вечера мудренее. На том мы успокоились и разошлись по постелям. В постели я спросил свою грядущую супругу:

— Хотелось бы всё-таки прояснить, нет ли между нами каких-то недопониманий.

— Нет.

— Не хотелось бы прояснять?

— Недопониманий нет. Это-то меня и озадачивает. Я пытаюсь представить, как отреагировала бы любая другая нормальная девушка, и получается, что она бы уже давно устроила истерику и разорвала все связи. Даже понимая всё. Просто когда твой возлюбленный приводит домой неодетую девушку и оставляет её на ночь, надо обязательно как будто бы устраивать истерику… А когда это повторяется в третий раз…

— Стефания была одетой. А Диль — та вообще не девушка. Она фамильяр.

— Ты забываешь Алину.

— Какую А… А! Тьфу, ну это уж вовсе не считается.

— Ты их уже даже всех запомнить не можешь…

— Тань… Я ж молчу, что у тебя енот по дому до сих пор голым бегает.

— Он шерстяной, это иное совсем. И я о том и говорю. Что мне совсем не хочется устраивать истерики, да как будто бы и незачем…

— Так говоришь, как будто бы это плохо.

— Я не знаю. Может быть, и плохо. Знаешь, Саша, я кое-что поняла. В моей жизни не хватает женского архетипа наставницы. Я рано утратила маму, она не успела вложить в меня все необходимые премудрости.

— Та-а-ак…

— Ну что?

— Ты что, уже перешла на Морин Мёрдок с Клариссой Эстес?

— Откуда ты знаешь?!

— Морин лучше выброси. Не уживёмся.

— Фр…

— Вот тебе и фр. А нужна наставница — иди к Кунгурцевой. Лучше неё, пожалуй, никто не наставит.

— Вот уж к кому я точно не пойду — так это к сопернице! За кого ты меня принимаешь?

— Хм. Ну да, логично. Тогда не знаю.

— И не надо знать. Ты и так про меня очень уж много всего знаешь, мне даже неуютно делается.

— Вот не поверишь: у меня ровно такая же ерунда!

— Мы очень разные, но сходимся в главном. Значит, всё будет хорошо.

Через секунду она уже спала. Я присоединился.

Вопрос «что делать с Акоповой?» к утру отвалился сам собой. Бог знает, что повлияло — может, то, что она, наконец, поела и отоспалась в тепле. Других подвижек как будто бы не было. Но она начала проявляться. Разбудил нас громкий вопль, которого в этом доме звучать вовсе не должно было.

Нет, конечно, здесь вопили и погромче, но женскими голосами. А тут звучал мужской. И он не принадлежал Фёдору Игнатьевичу. Дармидонту наверняка тоже не принадлежал, его бы от такого крика попросту разорвало в клочья. Значит, методом исключения, оставался Ульян. Ну, или случайно забравшийся в дом грабитель.

— Что это?! — подпрыгнула Танька, широко раскрыв глаза.

— Жди здесь, — велел я и, накидывая на ходу халат, помчался разбираться.

В начале лестницы увидел чудо чудное и диво дивное. А именно — Диль, которая свернулась калачиком и не могла развернуться. Поначалу мне показалось, что фамильярка страшно ранена, однако быстро стало очевидно, что она хохочет. Смех был такой интенсивности, что не позволял несчастной даже вдохнуть. Она буквально рыдала в судорогах. Хорошо, что дыхание фамильярам не требуется.

Поняв, что от Диль толку не будет, я перепрыгнул её и помчался вниз, в гостиную, где происходило самое интересное, судя по звуковому ряду. Во всяком случае, резко ослабевший, дрожащий голос Ульяна, шепчущий молитвы, доносился именно оттуда.

Я ворвался в гостиную и замер. Картина, представшая моему взору была печальна. Ульян скорчился под ёлкой, которую, видимо, как раз собирался ликвидировать, но вмешалась жизнь. Фёдор Игнатьевич в пижаме и ночном колпаке полулежал в кресле, держась за сердце.