— Ну… как же… Моё тело ведь где-то здесь. Если отдать его некромантам и ещё попросить спиритуалистов…

— Ой, всё. Ну что за бред, Акопова? Неужели вы за всё это время ни разу себя не пощупали? У вас есть тело!

— Это — призрачное тело!

— Самое обычное у вас тело. Просто — невидимое. Вы так отчаянно хотели сделать невидимой часть себя, что исчезли полностью.

Спустя несколько секунд молчания послышалось:

— А почему вокруг темно? Я ничего не вижу.

— Нас же видите.

— Н-нет. Я просто обучалась спиритуалистическим техникам, поэтому вижу… ну… души. Если сконцентрируюсь.

— Хм. Ну, если так, то всё опять же просто: вам нечем видеть.

— Но у меня же есть тело!

— Но оно же по каким-то причинам стало прозрачным для света. Глаза у вас есть. Прозрачные. Свет в них не преломляется и не делает… Чего он там должен делать? Короче, если глаз невидимый, он и сам ничего не видит. Баш на баш.

— Я… Невидима?! Но как?!

И тут совершенно неожиданно Леонид объяснил, как.

— Вы, уважаемая, на каком курсе учиться изволите?

— На третьем.

— Ох, даже на третьем! А разве на первом курсе, на самых первых вводных занятиях вам порядка тысячи раз не повторили, что заниматься магией, особенно плохо известной вам, концентрируясь на зеркале, категорически запрещено?

— Ой…

— Это — не ой. Это — вопиющая профнепригодность и выдающееся головотяпство, но, поскольку вы обнажены, я готов вам всё это простить. Магия, направленная в зеркало, непредсказуема. Она может усилиться, может обратиться против заклинателя, может вообще пропасть втуне. А ещё был описан случай, когда один весьма опытный маг, занимаясь исследованием магических свойств зеркал, совершил эксперимент и направил на зеркало небольшой заряд боевой энергетической магии. И что вы думаете? Вернувшись домой, он обнаружил на его месте пепелище, и вся его семья была уничтожена. Так что вы ещё легко отделались.

— Боже мой… Какая же я глупая! Но что мне теперь делать?

— Как бы грустно это ни прозвучало, но для начала — одеться, — вмешался я в разговор. — Всё-таки тут чертовски холодно. И как вы здесь целые сутки держитесь, недоумеваю…

— Я тут — на матах…

— Нет, ну на матах, конечно, ещё и не такое пережить можно…

Долго и тщательно смотрел Дармидонт в пустоту над танькиным платьем и прозревал в ней нечто такое, что не дано, да, быть может, и не следует видеть человеку. Что-то такое, что, как в рассказе про великого бога Пана, неизбежно сведёт с ума без надежды на выздоровление. Дармидонт, однако, жизнь прожил долгую и настолько безупречную, что сейчас ему уже открывались бездны, и закалённый, пресытившийся ум его не боялся быть попранным. Иными словами, Дармидонт завис наглухо. Хотя казалось бы, всю жизнь в услужении у магов, должен был привыкнуть. Но, справедливости ради, раньше всяческие магические упражнения хозяев не ели его кашу. А тут пустота зачёрпывала ложкой кашу, подносила её к пустоте, после чего каша измельчалась в воздухе и стекала внутрь платья. Этакий дзен-аттракцион.

Мы бы дали многострадальной Акоповой что-нибудь повкуснее, но вилкой орудовать она сама отказалась, да и после суточной голодовки постная гречка, наверное, была самое то. Лучше, чем свиные отбивные. Дармидонт же питался исключительно постной гречкой. Впрочем, на завтрак, кажется, ел овсянку.

Госпожа Акопова, наверное, очень смущалась от такого внимания к своей персоне, но мы её смущения не видели. Со своей стороны, Акопова была слишком хорошо воспитана, чтобы делать замечания чужой прислуге. Поэтому она попыталась изменить ситуацию окольным путём, полагая, что если она скажет хоть что-нибудь, то Дармидонт встрепенётся и уйдёт.

— Татьяна Фёдоровна, я надеюсь, вы не сердитесь…

— На что? — откликнулась Татьяна Фёдоровна, подняв голову от книги, и сделала глоток чая. — На то, что ещё задолго до свадьбы мой будущий супруг начал приводить домой обнажённых девушек?

— Я… Я была одета!

Ну да, была. Одежду ей создали с миру по нотке. У Бориса Карловича в подсобке нашлись ватные штаны, в которых охранники временами выходили покидать снег. Пальто её одиноко висело в гардеробе. Леонид вспомнил, что у него на кафедре в шкафу лежат старые штиблеты, которые он всё собирался и никак не мог собраться выкинуть. Всего этого хватило, чтобы дойти от академии до извозчика и от извозчика до моего дома.

Ну а куда её такую было девать? Психологически Акопова не была готова к объяснениям с сокомнатницами. Ещё грустнее ей было бы заявиться домой, к родителям — они жили в дальнем конце Белодолска, фактически за городом. Других вариантов не было.

— Ещё и требует их одевать, — вздохнула Татьяна.

И ничего я не требовал, а всего лишь вежливо попросил. Ну не заставлять же её голой по дому ходить. Я не спорю, это красиво, однако негигиенично как в буквально-вульгарном, так и в психологическом смысле.

— Вы так говорите, как будто это случилось не в первый раз, — буркнула Акопова.

— За полгода — в третий.

— Вот не надо! — не выдержал я. — Стефания была абсолютно одетой!

— А тапки?

— Что тапки?

— То-то и оно, что тапки.

— Подумаешь… Тапок пожалела.

— Александр Николаевич! — Акопова отложила ложку. — Что вы со мной теперь будете делать?

— Ну и вопросы вы задаёте… Что можно делать с голой одетой девушкой, которую среди ночи приводишь домой… Уложу спать.