Я стоял на импровизированном помосте, сколоченном из ящиков из-под снарядов. Передо мной, на поле, выстроились батальоны моей армии. Десятки тысяч бойцов, они стояли молча, ровными, как под линейку, квадратами.

Я обвёл их взглядом, усталые обветренные лица. Глаза, в которых застыло то, что они видели здесь, в этом аду. Моя машина смерти, спаянная кровью и огнём и сейчас они ждали моих слов.

Я глубоко вздохнул, и мой голос, усиленный артефактом, разнёсся над полем.

— Солдаты! — начал я, и мой голос прозвучал хрипло и устало. — Я не буду говорить вам о героизме. Не буду говорить о славе и о том, что наши парни погибли за правое дело. Это всё красивые слова для политиков и поэтов. А мы с вами солдаты и мы знаем правду.

Я сделал паузу, давая словам впитаться в тишину.

— Правда в том, что они мертвы потому, что я послал их сюда. Я отдал приказ, и они его выполнили. Потому что это была их работа. Такая же работа, как у вас, убивать и умирать.

В рядах не шелохнулся ни один человек. Они слушали, и я видел в их глазах понимание.

— Посмотрите на эти могилы, — я обвёл рукой поле. — Это цена которую Лирианцы заплатили за то, чтобы в других городах, и наших в том числе, не рыли такие же ямы. Мы воевали не против Лирии, воевали против чумы и безумца, который решил, что он вправе превратить свой народ в послушных монстров. Чтобы не вернулись эмиссары тех, кто хочет сжечь этот мир!

Я снова замолчал, глядя в их лица.

— Я не обещал вам лёгкой жизни. Я не обещаю вам, что это была последняя война. В этом мире всегда найдутся новые ублюдки, которые захотят власти, и всегда будем мы. Те, кто придёт, чтобы эту власть у них отобрать. Это наш крест и работа. И мы будем делать её хорошо.

В своей прошлой, почти стёртой из памяти жизни, наверняка повидал немало всякого цирка с конями. Инаугурации, парады, вручения блестящих побрякушек на кители, всё это было не раз. Но та клоунада, что разворачивалась сейчас в главном соборе столицы Лирии, определённо претендовала на гран-при в номинации «пафосный идиотизм».

Собор, наскоро приведённый в божеский вид после наших «дружеских визитов» с воздуха, выглядел как старая аристократка, которую наспех напудрили перед выходом в свет. Дыры в куполе, через которые пробивались унылые лучи солнца, были кое-как задрапированы какими-то тряпками. Покосившиеся колонны подпирали строительные леса, а запах ладана тщетно пытался перебить въевшийся в камень запах гари. Но местной элите, сгрудившейся в центре зала, кажется, было не до архитектурных изысков. Они пришли посмотреть на шоу.

А шоу было что надо. Я стоял у алтаря, на который наспех накинули новую скатерть, и с тоской смотрел на это сборище. Рядом, как два гранитных истукана, замерли Крест и Ферзь. На их лицах было написано примерно то же, что и на моём: какого хрена мы здесь делаем и когда уже можно будет пойти выпить? Но главной изюминкой программы были мои парни.

Две сотни гвардейцев из моей личной охраны, закованные в чёрную, как сама ночь, броню, стояли в почётном карауле вдоль центрального нефа. Они не двигались, не дышали, казалось, даже не моргали. Просто стояли, держа наперевес свои штурмовые магострелы. Живые статуи, каждая из которых стоила батальона обычных солдат. И каждый аристократ в этом зале, каждый пузатый барон и тощая графиня, глядя на них, прекрасно понимали, кто тут на самом деле хозяин бала. Это был недвусмысленный намёк толщиной с баобаб. Визуализация простого послевоенного тезиса о контроле выживших папуасов. Гвардейцы посылали невидимыми флюидами насмешливо говорили, что мы будем здесь столько, сколько посчитаем нужным. А теперь улыбаемся и машем!

Наконец, началось, под звуки какого-то заунывного органа, который, кажется, тоже пережил бомбёжку и теперь фальшивил на каждой второй ноте, в зал ввели главного героя дня. Маркиз Удо, наряженный в какой-то нелепый белый костюм, расшитый золотом, шёл к алтарю. Вот только походка и видок такой, будто шел на эшафот. Его лицо было землистого цвета, руки мелко тряслись, а взгляд блуждал по залу, ни на ком не останавливаясь. Когда Удо поравнялся со мной, то бросил короткий, испуганный взгляд, как кролик на удава, и тут же отвёл глаза.

— Ну что, коллега, готов принять на себя тяжкое бремя власти? — тихо спросил его, когда маркиз встал рядом.

— Я… я готов, Ваше Императорское Величество, — пролепетал он, но голос предательски дрогнул.

— Вот и славно, главное, слова клятвы не перепутай, а то конфуз выйдет и народ не поймёт.

Он побледнел ещё сильнее, но промолчал. Началась сама церемония, какой-то местный первосвященник, старый хрыч с хитрыми глазками, начал зачитывать длинную, нудную тираду о божественном праве королей, о мудрости и справедливости. Я слушал его вполуха, разглядывая публику. Какие же они все одинаковые, эти аристократы. Самовлюблённые, трусливые, готовые предать кого угодно ради клочка земли или нового титула. Сейчас они смотрели на Удо с подобострастием, но я видел в их глазах алчность и расчёт. Они уже делили должности при дворе, прикидывали, кто к кому поближе сядет у кормушки. Наивные чукотские юноши, хехе. Кормушка теперь была одна, и сидел на ней только я. Наконец, очередь дошла до клятвы. Удо, дрожа, как осиновый лист на ветру, положил руку на какую-то древнюю, пыльную книгу и начал говорить.

— Я, Вильгельм Удо, клянусь… клянусь править Лирией по законам справедливости и чести… защищать свой народ…

Он запинался, голос срывался. Бедолага, ему бы сейчас не корону на башку, а стакан валерьянки и хорошего психотерапевта. — … И я признаю над собой верховную власть и покровительство Императора Анимории, Влада Морозова, — эту часть он произнёс почти шёпотом, глядя в пол. — Клянусь быть ему верным вассалом, служить верой и правдой, не замышлять измены и исполнять его волю, как свою собственную.