Но сейчас это было именно то, что мне было нужно. Холодный, абсолютно беспринципный ум, который превратит эту выжженную землю в источник дохода для моей империи.

— Действуй, — сказал я. — У тебя полный карт-бланш. Сделай так, чтобы эта победа окупилась с процентами.

— Будет сделано, — она кивнула и, развернувшись, начала отдавать приказы своей команде. Офисные пингвины тут же отжали себе огромное помещение, разворачивая свой мобильный офис.

Я снова посмотрел на руины за окном. Да, жизнь продолжалась, просто теперь она подчинялась не законам чести и отваги, а законам спроса и предложения. И, возможно, это было даже страшнее, чем химеры Астария.

Поздно ночью, когда гул генераторов и суета в штабе наконец стихли, я понял, что не видел Мэри уже несколько часов. После того, как мы вернулись из дворца, её тут же утащила к себе Мирра и, судя по всему, влила в неё лошадиную дозу какого-то снотворного. Но сейчас её не было в отведённых ей покоях. Чувство смутной тревоги, которое я научился не игнорировать, заставило меня подняться из кресла и пойти её искать.

Я нашёл свою жену на одном из уцелевших балконов на верхнем этаже дворца. Она стояла, оперевшись на каменные перила, и смотрела на город. Ночной ветер трепал её светлые волосы, а внизу, до самого горизонта, расстилалось море огней. Но это были не огни мирного города. Это были огни пожаров, которые всё ещё полыхали в разных кварталах, отсветы магических барьеров на патрульных постах и холодный свет прожекторов с моих кораблей, висевших в небе.

Я подошёл и встал рядом, молча, Мери не обернулась, ведь она прекрасно меня чувствовала. Мы стояли так несколько минут, глядя на это страшное и по-своему величественное зрелище. Город лежал у наших ног, покорённый и сломленный.

— Красиво, правда? — вдруг тихо сказала она, и её голос был странно пустым. — Как фейерверк, только вместо радости везде смерть.

Я промолчал. Какие тут, к чёрту, слова подберёшь?

И тут я заметил, что её плечи мелко дрожат, Мери беззвучно плакала, без истерики, просто слёзы текли по её щекам, оставляя на лице светлые дорожки. Впервые за всё это проклятое время, за всю эту войну, я видел, как она плачет.

— Я сделала это, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что у меня самого что-то сжалось внутри. — Я спустила курок в Альтберге… Хотя всё можно было сделать по-другому.

Она повернулась ко мне, и её глаза, обычно ясные и пронзительные, сейчас были похожи на два тёмных, бездонных озера, полных отчаяния.

— Я чудовище, Влад.

Я не стал говорить ей банальностей, что у неё не было выбора. Это было бы ложью, дешёвой и оскорбительной. Мы оба знали, что выбор был всегда. Всегда есть нюансы, например, я знал, что так будет и позволил Видящей пройти этот путь. Для чего именно, Мери поймет лет через триста…

Вместо этого я просто шагнул к ней и обнял. Крепко, почти грубо, прижимая к себе. Она вздрогнула, а потом уткнулась лицом мне в грудь, и её беззвучные слёзы сменились глухими, судорожными рыданиями, которые сотрясали всё её тело. Она вцепилась в мой китель, как утопающий в спасательный круг, и плакала. Выплакивала весь тот ужас, всю ту боль, всю вину, которую она так долго держала в себе за маской холодной эффективности.

Я стоял, обнимая её, и смотрел поверх головы на горящий город. И я думал о том, что это и есть наша плата за силу и власть, за право защищать тех, кто нам дорог. Мы становимся монстрами, чтобы убивать других монстров. Мы сжигаем города, чтобы спасти мир. Мы приносим в жертву сотни, чтобы уберечь тысячи. И каждый раз часть нашей души сгорает в этом пламени.

— Нет, родное сердце, ты просто девочка, по сравнению со мной — тихо сказал ей — И на этом шарике только я могу носить это гордое звание.

— Хочешь померяться размером шкафа со скелетами? — слабо улыбнувшись, спросила Мери.

— Не вопрос, дорогая, смотри — под нами закрутилась печать, пока Видящая смотрела мне в глаза.

— Прости, — сказала она, шмыгнув носом, когда все закончилось. — Расклеилась.

— Имеешь право, — ответил ей. — Мы не машины, Мэри, хотя иногда очень хочется ими быть.

— Завтра будет новый день, — сказала она, скорее себе, чем мне. — И снова нужно будет быть сильной. Снова нужно будет решать, кому жить, а кому умирать.

— Да, — кивнул я. — Завтра. А сегодня, — я снова притянул её к себе, но уже не так грубо, а нежно, погладив по волосам, — сегодня можно просто побыть слабой девушкой.

Она прижалась ко мне, и мы снова замолчали, глядя на огни внизу. Мы были двумя уставшими богами на развалинах сотворённого нами ада. И это было единственное место в мире, где мы могли быть собой.

На третий день хоронили всех погибших, кроме наших армейцев, тела павших аниморийцев, всех, кого смогли найти, отправили домой. Мы вырыли огромные братские могилы за его пределами столицы, на широком поле, которое ещё неделю назад колосилось пшеницей. Экскаваторы работали без остановки, вгрызаясь в жирный чернозём. Могилы были похожи на траншеи, длинные, глубокие шрамы на теле земли.

Тела, завёрнутые в простые серые саваны, лежали рядами. Смерть всех уравняла, смешав в одну безликую массу павших. Зрелище было не для слабонервных. Запах стоял такой, что даже у моих закалённых ветеранов дёргались желваки. Запах смерти, сладковатый и тошнотворный, от которого никуда не деться.