Глава 1
Тишина, опустившаяся на Альтберг, была не безмолвием покоя, скорее оглушённым, звенящим вакуумом, который остаётся, когда боги войны наконец затыкают уши и отворачиваются. Город лежал внизу, растерзанный, выпотрошенный, дымящийся, словно остывающий вулкан после катастрофического извержения. Серый, жирный пепел медленно оседал на брусчатку, покрывая руины грязным саваном, скрывая оторванные конечности, искорёженный металл и лужи крови, которые ещё не успели впитаться в жадную землю. В воздух было так много смрада от сладковато-тошнотворного запаха горелого мяса и гари от сожжённых построек, что его совершенно не хотелось вдыхать, выплёвывая сгустки копоти.
Мэри стояла на парапете единственной уцелевшей башни цитадели. Ветер трепал её светлые, слипшиеся от пота и грязи волосы, но она этого не замечала. В её руках, ставших продолжением её самой, всё ещё был зажат «Убеждатор». Стволы чудовищного магострела, ещё минуту назад выплёвывавшего смерть, теперь тихо щёлкали, остывая. Металл был раскалён, от него шёл жар, но холод, сковавший её изнутри, был сильнее.
Она смотрела вниз. Не как победительница или императрица. Она смотрела как мясник, закончивший тяжёлую, грязную смену на бойне. В её глазах, обычно ясных и пронзительных, сейчас плескалась вымораживающая пустота.
— Снова всё повторяется, как много лет назад — одними губами прошептала она.
Гул двигателей заставил её поднять голову, тень накрыла цитадель. Флагман Мидори, «Коготь Инари», величественный и грозный, опустился на минимальную высоту, зависнув над городом как чёрный ангел возмездия. Его броня была опалена, на бортах виднелись следы попаданий, поверх которых сделали латки в полевых условиях, но он был всё ещё в строю.
На мостике, за прозрачным бронестеклом, стояла фигура. Даже с такого расстояния Мэри узнала этот силуэт, эту гордую осанку. Первая императрица Анимории, лисица, способная сжечь мир ради своей семьи.
Мэри, пересилив свинцовую тяжесть в руке, поднесла пальцы к губам и послала воздушный поцелуй. Жест, казалось бы, неуместный среди гор трупов, но в нём было всё: благодарность, признание, сестринская любовь.
Мидори улыбнулась, тепло, устало, по-настоящему. Она махнула рукой в ответ
— Домой, — беззвучно прочитала Мэри по её губам.
Корабли флотилии, выполнив свою задачу, начали разворачиваться. Воздух задрожал, когда маскировочные плетения снова окутали их корпуса, стирая из реальности. Мэри осталась одна, снова. Видящая опустила «Убеждатор» на камни, прислонив его к зубцу стены. Руки мелко дрожали, адреналиновый отходняк начинал накрывать волной. Мери достала из подсумка флягу, сделала глоток воды, которая показалась ей горькой, как полынь.
Внизу, у ворот цитадели, начиналось какое-то шевеление. Ополченцы Удо, выжившие в этой мясорубке, начинали выползать из укрытий. Они бродили среди трупов, сначала неуверенно, потом всё смелее.
— Ну конечно, — хрипло усмехнулась она. — Герои кончились, пришло время мародёров.
Она подхватила своё оружие. Тяжесть металла привычно оттянула руки, возвращая чувство реальности, затем громадная пушка исчезла к пространственном кольце. Праздник смерти закончился, начинались будни выживания. И в этих буднях не было места жалости. Она развернулась и шагнула к лестнице, ведущей вниз, в ад, который сама же и помогла создать.
Маркиз Удо сидел на обломке колонны, некогда украшавшей вход в ратушу, и смотрел на свои руки. Они тряслись так сильно, что серебряный кубок с вином, который ему сунул кто-то из адъютантов, плясал в его пальцах, выплёскивая бордовую жидкость на разодранный, грязный камзол. Это пятно расплывалось, похожее на свежую рану, но Удо было плевать.
Он выжил.
Эта мысль билась в голове единственной птицей в пустой клетке. Он, Рудольф Удо, аристократ, интриган, человек, привыкший решать вопросы ядом и золотом, прошёл через мясорубку, где сталь плавилась, как воск. Вокруг приходила в себя его «армия». И зрелище это было отвратительным, вчерашние лавочники, подмастерья, клерки, те, кто ещё час назад с перекошенными от ужаса лицами молились всем богам, теперь преображались. Эйфория выживших срывала с них налёт цивилизованности, обнажая звериный оскал.
— Гляди, сапоги почти новые! — радостно взвизгнул какой-то щербатый ополченец, с хрустом сдирая добротный кожаный бот с мёртвого легионера. — Мой размерчик!
— А кольцо-то, кольцо посмотри! Золото, зуб даю! — вторил ему другой, пытаясь отрубить тесаком палец офицера, на котором застрял перстень.
Удо зажмурился, его тошнило, не от крови, к ней он привык за эти дни. Его тошнило от осознания, что он не контролирует этих людей. Сейчас маркиз был их знаменем, их символом, но не их командиром, они превращались в стаю шакалов, рвущих падаль.
— Прекратить… — выдавил он, но голос сорвался на жалкий сип. — Именем Короны… прекратить!
Никто его не слушал, гул голосов, смешки, треск разрываемой одежды становились только громче. Кто-то уже тащил бочонок с вином, кто-то дрался за трофейный меч.
— ТИХО!!!
Этот голос не был громким, не перекрывал шум толпы децибелами. Он резал его, как скальпель нарыв, холодный, властный, абсолютный. Площадь замерла, мародёры, застыв в нелепых позах, медленно поворачивали головы.
Мэри спускалась по широким ступеням ратуши. Она шла медленно, каждый шаг отдавался глухим стуком тяжёлых ботинок. Её броня была покрыта копотью и чужой кровью, но в этот момент она казалась величественнее любого монарха, которого когда-либо видел Удо. За ней безмолвными тенями скользили её гвардейцы, держа пальцы на спусковых крючках. Она остановилась в центре, прямо перед группой, деливший добычу. Щербатый ополченец, всё ещё сжимавший в руках сапог, сглотнул и сделал шаг назад.