Я волновался гораздо меньше, что-то около нуля. Потому что отдал Диль приказ невидимо сопровождать Акопову и в случае чего спасать как меня самого. Насколько я понимал соотношение сил, Диль могла обеспечить защиту получше, чем рота боевых энергетических магов.

Конечно, можно было вообще прислушаться к предложению самой Диль и попросту притопить Феликса Архиповича в Ионэси. Никто бы об этом никогда не узнал, а узнавши — к нам бы не притянул ни коим образом. Однако суть затеи была совершенно не в том, чтобы избавиться от Назимова, а в том, чтобы получить доказательства его вины. Чтобы можно было предъявить Фёдору Игнатьевичу официальную бумагу, доказывающую, что он всего лишь подвергся воздействию зелья.

Конечно, как по мановению волшебной палочки он не переменится, однако надо же с чего-нибудь начинать. Если серьёзных доказательств не будет — то и начинать не с чего.

Можно было бы использовать магию Ананке, скажем, вчера. Однако всю бумагу я израсходовал на одно важное мероприятие, а новой мы наготовить не успели, потому что зима, решили отложить до тёплых времён. Всё, что у меня было — это дурацкий торрель, который не говорил ни два, ни полтора.

«Всё из-за того большого волшебства, — пояснила Диль. — Это всё — последствия. И магия Ананке здесь более не действует. Думаю, и бумага бы не помогла. Ну или ритуал забрал бы больше сил, чем мы можем отдать».

«Что за большое волшебство?» — настороженно спросила Танька.

«Подрастёшь — узнаешь».

«Фр!»

«От такой слышу».

«Что ты натворил, Саша?!»

«Всё будет хорошо, не бойся».

В общем, не сказал я ей ничего. И не скажу. Потому что меньше знаешь — крепче спишь. И так вон какие невероятные объёмы знаний в свою рыжую голову пихает, лопнет ещё чего доброго. И зачем мне невеста с лопнувшей головой? Что я с ней делать буду? Фу… Фу! Мерзость, отставить.

А тем временем карета явно направлялась прочь из города. С одной стороны, это подтверждало наши худшие предположения: Акакия Прощелыгина везли на распил. С другой, на загородном тракте опасности потерять карету не было никакой. С третьей, мы тоже там, мягко скажем, бросались в глаза. Идти на штурм можно в любой момент, но что толку, если Назимова в карете вообще нет, и он, как следствие, ничего не сказал!

— Подтащил каких-то неучтённых пешек и лапсердачит, как не в себя, — буркнул я.

— Что, простите?

— Козёл он, говорю, этот Назимов. Нет бы сдаться, как приличному человеку, и попросить прощения.

— Тут с вами полностью согласен. Каков подлец… Может, его в реке утопить…

— Фадей Фадеевич…

— Да это я так, в порядке размышления.

— Ничего себе у вас размышления.

— Уж какие есть. Но вы полюбуйтесь! Он, может, не в первый раз что-то подобное проворачивает. Думает, что он в этом городе — власть, закон. А ведь занимать такого уровня должности мещанам стало дозволено не так давно. В школах преподносится как великое достижение. Ну вот и полюбуйтесь на это достижение.

— Вы меня, Фадей Фадеевич, конечно, извините, да только я придерживаюсь тех старомодных взглядов, согласно которым у преступности нет национальности и социального слоя. Подонок может созреть где угодно. А если косить всех под одну гребёнку — так это мы до геноцида докатимся.

— Охотно прощаю, вы ведь, к счастью, не работали на моём месте.

Да, увы, все мы в жизни прикованы к одному месту — своему собственному. На чужое место не встать, разве только пофантазировать. Поэтому, чтобы разобраться в какой-либо сложной, запутанной ситуации, нужно уже постфактум пообщаться со всеми участниками процесса, и тогда получится составить более-менее внятное впечатление о том, кто и что делал, думал и чувствовал, находясь на своём месте. И составить из этого цельную историю. Чем я и занялся сразу же, как только появилось свободное время. Вот что у меня получилось.

АКОПОВА

Госпожа Акопова вошла в нашу аферу, находясь в крайне опасном и нестабильном психологическом состоянии. Вот только что, буквально пару дней назад она считала себя мёртвой, но вдруг вернулась к жизни и обрела друзей, с которыми существование её сделалось вполне себе приличным. Ей хотелось сотворить для этих друзей как можно больше хорошего. Она понимала, что доказательства нужно добыть любой ценой, иначе Фёдор Игнатьевич и не подумает восстановить в должности ни Диану Алексеевну, ни меня. Поэтому на предостережения Фадея Фадеевича она положила известно что. Ей теперь было очень хорошо известно, что. Не по наслышке, можно сказать.

Когда она сидела в кабаке и с мрачным выражением лица глотала лимонад, в помещение вошёл незнакомый мужчина, не утрудивший себя снятием шляпы. Прицельно направился к Акоповой и сказал дружелюбным тоном:

— Доброго дня, господин Прощелыгин. Пойдёмте, господин Назимов ждёт вас.

— Отчего же он не пришёл сам? — с презрительной гримасой спросила Акопова. — Так низко теперь стоит данное слово?

Видимо, получилось хорошо. Пришедший господин сдержанно улыбнулся гримасой типа «Ох и договоришься ты скоро, но пока ещё ладно», вслух же сказал:

— Обстоятельства изменились, к сожалению. Феликс Архипович очень хочет выслушать ваш отчёт о проделанной работе и, поверьте, вознаградит вас как следует.

Тут Акопова скривилась бы, но вовремя спохватилась, и в глазах её вспыхнул огонёк алчности. Она немедленно встала.

— Ну что же, я к вашим услугам!

«Пойдёмте» сразу же на улице превратилось в «поедемте». Акопова колебалась ровно секунду, потом решительно влезла в мрачную колесницу с задёрнутыми шторами на окнах.

Дорогой говорили мало. Акопова не выходила из роли, с её точки зрения, Прощелыгин должен был хранить надменное молчание и не опускаться до подглядывания наружу.