— И что, мне этого негодяя обнять и расцеловать предлагаете?!

— Ах, я вам вовсе ничего не предлагаю. Это не моё дело. А вот когда оно станет моим — так это когда все означенные дамы и господа придут ко мне с заявлениями.

— Какими же это заявлениями?!

— На вас, какими же ещё. За неправомочное увольнение. Потому как никаких, даже самомалейших на то причин у вас не было. Вот и Наум Валерьевич ваш свидетельствует, что вам предоставили твердокаменные основания для увольнения с позором Старцевых, а вы вместо этого…

— Старцевы… не так уж плохи…

— Намного лучше Соровского, Иорданской и Кунгурцевой?

— Это наши, внутренние дела.

— Вот и решите эти дела как-нибудь внутренним порядком. Потому как если до меня это всё дойдёт — разговаривать с вами мы уже будем совершенно иначе, в официальном порядке.

— Угрожать изволите?

— Совет вам даю, как поступить разумно. Нет заявления — нет и дела. Будет заявление — и за дело я возьмусь со всей ответственностью. Никаких скидок не будет. Если интересует, то перспективы у вас будут — вплоть до смещения с должности. Ну и, разумеется, тщательная проверка академии, снизу доверху. Все документы, финансы…

Тут Фёдор Игнатьевич вздрогнул, и от взгляда Жидкого это не укрылось. Прокурор прищурился, но сделал над собой усилие и расслабил лицо.

— Думайте, — сказал он сухо. — Долее не задерживаю. До свидания.

Пока всё это происходило, мы с Танькой занимались делом столь же приятным, сколь хлопотным. Искали жильё, смотрели дома. Таньке почему-то не нравилось, что я живу у Дианы Алексеевны. Не то чтобы она не верила в мою преданность, но… Но. Сама она, кстати, жила ровно там же и чем дальше, тем сильнее сближалась с госпожой Иорданской. У которой открылся самый настоящий талант приведения в чувства нервных барышень. Акопова, например, вернулась не только в академию, но и в общежитие, где, по слухам, умудрилась даже надавать по щам одной из соседок, после чего остальные притихли. Танька тоже сделалась гораздо увереннее и лучше спала по ночам. Ну, наверное. У Дианы Алексеевны мы настолько не наглели, чтобы ложиться в одну постель, будучи неженатыми.

Между прочим, с моим увольнением пала последняя и единственная преграда между нами и бракосочетанием, о чём я Таньке тонко намекнул. Она же в ответ высказалась в духе «это мой крест, и мне его нести», присовокупив нечто вроде «у самурая нет цели, только путь». В общем, сбавлять обороты она не собиралась и продолжала ходить в академию, где буквально размазывала преподавателей своими знаниями. Особенно изгалялась над госпожой Старцевой.

Татьяна завела обыкновение, приходя на занятия, давить Арину Нафанаиловну интеллектуально и весьма жёстко. Поправляла, уточняла, выдавала тонны такого материала, о котором сама Старцева даже не подозревала, поскольку была откровенно посредственным преподавателем, материал знала от сих до сих, а всё остальное видала в гробу. Когда же Старцева выходила из себя, Танька невозмутимо строчила жалобы, которые ложились на стол господину Старцеву и танькиному отцу. Сопровождались обещанием идти жаловаться выше, если меры не будут приняты. Весь курс… Все курсы Таньку поддерживали полностью и дружно свидетельствовали в её пользу, также засыпая начальство жалобами.

Когда в середине марта вышел первый выпуск газеты «Лезвие слова», главным редактором которой стал незабвенный Кеша, там появилась разоблачительная статья о госпоже Старцевой. Ну, не о ней одной, конечно. Вообще о кризисе образования в городе. Мол, в одной академии ректор сел с целым букетом статей, которым позавидует матёрый уголовник, а в другой такая вот Старцева. Плюс, хороших людей уволили.

Вскоре после этого Старцева сказалась больной и вообще перестала ходить на службу, а Фёдор Игнатьевич заявился к Диане Алексеевне.

— Здравствуйте, Фёдор Игнатьевич! — сказал я, открыв дверь. — Заходите, я как раз ничего не делал и скучал, практически в полном одиночестве, если не считать… Дармидонт! Дармидо-о-онт! Чаю зелёного гостю изготовь, умоляю, да и я от чашечки не откажусь.

— Вы?! — уставился на меня, стоящего в пёстром китайском халате, Фёдор Игнатьевич. — Здесь?!

— И это блестящее наблюдение. Да проходите же вы, что стоять на пороге. Диана Алексеевна скоро будет.

— Нет. Нет, это уж… Это уже совсем. Мало того, что вы задурили моей дочери голову, так теперь ещё столь нагло и демонстративно изменяете ей?!

— Папа, а ты что тут делаешь? Саша! У меня поразительные новости, как только я пошла без тебя, с Дианой Алексеевной, мы немедленно, ты слышишь, немедленно нашли распрекрасный вариант! Я влюбилась в этот дом с первого взгляда, и ты его полюбишь обязательно.

— Библиотеку там устроить можно?

— Можно две! А можно стенку сломать, сделать арку и будет одна большая.

— Звучит прекрасно. Мне нравится. Берём. Дармидонт! Ещё две чашки! Фёдор Игнатьевич, ну, прохладно ведь. Вы или туда, или сюда.

Фёдор Игнатьевич посторонился, пропустив Таньку с Дианой Алексеевной, которая ни словом не поприветствовала его, лишь окинула беглым холодным взглядом, и вошёл. На лице его была написана полнейшая растерянность и отсутствие желания, а главное — умения что-либо в этой жизни понять. Плечи Фёдора Игнатьевича поникли, уголки губ опустились. Опустился он и сам — на предложенный стул.

— Диана Алексеевна, — промямлил он, — я пришёл предложить вам вернуться назад…

— Об этом мы с вами говорили ранее, Фёдор Игнатьевич. Не думаю, будто что-нибудь кардинальным образом изменилось.