В столице Анимории стояла непривычная для военного времени тишина. Патрули на улицах, суровые лица гвардейцев, редкие обозы, идущие на погрузку фронту, всё это стало обыденностью. Но под этой внешней оболочкой кипела своя, невидимая война. Война без выстрелов и взрывов, списков и ночных визитов.

Мидори сидела в своём кабинете в одном из конфискованных дворцов, который она превратила в штаб-квартиру имперской канцелярии. Перед ней на столе лежал отчёт, Короткий, но ёмкий список аристократических родов, которые, узнав о «проблемах» экспедиционного корпуса в Лирии, решили, что это их шанс. Что Влад ослаб, что империя дала трещину. Дворяне начали «мутить воду»: собирать тайные советы, распускать слухи, переманивать на свою сторону мелких дворян, готовить почву для мятежа.

Мидори читала имена, и на её губах играла хищная, многообещающая улыбка.

— Страна непуганных идиотов, — тихо сказала лисица, откидываясь в кресле. — Прошлые попытки ничему не научили оставшихся…

Теперь Мидори стало понятно, зачем Влад оставил её в столице, как он выразился «на хозяйстве». Лиса нажала на руну, в кабинет тут же вошёл её помощник. Получив инструкции, тут же скрылся в коридоре. Через два часа во внутреннем дворике приземлился корабль, сбросивший маскировочный барьер только после того, как над дворцом восстановился стационарный. Меры по обеспечению секретности никто ослаблять не собирался.

Спустя десять минут перед Мидори стоял один из командиров Когтей, один из ближайших соратников Катерины.

— Япир, собери мне лучших, пять сотен. Полная боевая выкладка, но без опознавательных знаков. Сегодня ночью у нас будет много «визитов вежливости».

Япир, получив молча кивнул, ожидая подробностей.

Третьи сутки лагерь жил в аду. Нет, это не было пафосным сравнением, фигурой речи или попыткой нагнать драматизма, просто был сухой, протокольный факт. Ад, с его главным саундтреком, от которого хотелось вырвать себе барабанные перепонки.

Вой… Он не прекращался ни на секунду. Высокий, вибрирующий, почти ультразвуковой визг, который рождался где-то в глубине леса и ввинчивался прямо в мозг, скребя по костям, вытесняя мысли, оставляя после себя только липкую, животную панику. Этот звук был страшнее вида самих химер. Он лишал воли, превращал людей в дёрганые, озирающиеся тени самих себя.

Лагерь, наскоро разбитый в кольце из трёх десантных кораблей, превратился в Ноев ковчег, окружённый потопом из кошмаров. За мерцающим куполом силового барьера постоянно двигались тени. Химеры не штурмовали постоянно, это было бы слишком просто, слишком честно. Они играли, изматывали людей.

Волна накатывала каждые два-три часа. Десяток-другой тварей, выныривающих из тумана, бросались на барьер, скребли по нему когтями, бились хитиновыми телами, издалека били плетения. Иногда накаты были большие, и тогда тварям удавалось пробить барьер в одном месте, проникая внутрь периметра. Защитники, измотанные до предела, вскакивали, открывали огонь. Вспышки выстрелов, короткая, яростная перестрелка, и твари отступали, утаскивая с собой своих раненых или просто куски того, что от них осталось. А потом снова наступала тишина, наполненная только этим непрекращающимся воем и тихими стонами раненых. И ожидание. Бесконечное, выматывающее ожидание следующей волны.

Боеприпасы таяли, не стремительно, а медленно, неотвратимо, как песок в часах, отмеряющих последние минуты жизни. Энергетические кристаллы для магострелов, стрелы, арбалетные болты, целительные зелья, всё подходило к концу. Интенданты, с серыми, невыспавшимися лицами, делили оставшиеся пайки, и порции с каждым разом становились всё меньше.

Но страшнее всего было то, во что превращались люди. Они сходили с ума, медленно, по-разному, но неотвратимо. Один, молодой парень с пухом на щеках, что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь взад-вперёд. Другой, ветеран с седыми висками, просто смотрел в пустоту, его пальцы добела сжимали рукоять арбалета, и он вздрагивал от каждой тени. Люди начали разговаривать сами с собой, смеяться без причины, плакать, свернувшись в клубок под своими плащами, вой выедал их души.

А над всем этим, как призрак, как не спящий ангел-хранитель этого маленького островка агонии, была Мэри.

Она не спала трое суток. Это было уже не человеческое состояние, стала призраком, механизмом, работающим на чистой воле и стимуляторах. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги, кожа на скулах обтянула череп так туго, что, казалось, вот-вот лопнет. Движения стали механическими, резкими, экономными. Она не тратила силы на лишние слова или жесты. Она просто делала то, что должна была.

Каждый час она обходила посты, медленно, тяжело ступая по раскисшей грязи, она шла вдоль периметра. Её появление действовало на солдат лучше любой ободряющей речи. Они видели её, свою светловолосую богиню войны, бледную, измождённую, но не сломленную, и им становилось стыдно за свой страх. Они выпрямлялись, крепче сжимали оружие, встречали её взгляд, в котором не было ни жалости, ни сочувствия, только холодная, как сталь, решимость.

Она останавливалась у каждого расчёта, молча проверяла боезапас, осматривала сектор обстрела. Иногда она просто клала руку на плечо самому испуганному солдату, и этого хватало. Её прикосновение было холодным, но оно возвращало в реальность, заставляло вспомнить, кто они и зачем здесь.