Прошла в горницу. Немного поела. Есть мнение, что еда успокаивает, но шиш вам, как говорится.

Распахнула окно. Может, мне за Руди тревожно? Так я его слышать буду, да и присматривать заодно. Мало ли, мы ведь одни в этой глуши… Мне вдруг стало страшно. И тут я услышала его голос. И ещё два! Мужских!

Я подскочила к окну. У ворот Руди разговаривал с двумя всадниками в нарядных одеждах с какими-то знаками. Соображающему человеку эти знаки, верно, рассказали бы много чего. Но не мне.

Я видела только, что у ворот двое чужих мужчин.

— Руди!

Он обернулся, махнул мне рукой и подбежал под окно:

— Эмми! Это гонец от короля!!! И писарь при нём!

— И что им надо?

— Говорят, привезли бумаги на усадьбу. И грамоту для тебя.

О как. Не похвальную грамоту, я надеюсь.

А мужики уже спешились, бросили эти свои уздечки (или как те ремешки лошадиные называются?) на столбик у ворот и шли к дому. А я в мужских штанах! Я в панике вскочила и увидела золото, рассыпанное по столу. Едрид-мадрид! Бегом смела его в миску и полотенцем прикрыла. Шаги топали уже по всходу лестницы. О! Я схватила развёрнутый шёлковый отрез — как раз расправляла его и пыталась хоть примерно промерить, сколько в нём метров — обмотала вокруг талии, изобразив подобие юбки, остаток ткани под стол запнула и плюхнулась на лавку, этак выставив из-под шёлка носочек красной кожаной туфельки в золотом шитье. Нож кинулся в глаза. Схватила. Положила рядом, прикрыла салфеткой. Пусть под рукой будет на всякий случай! Хотя что я смогу при наступлении этого самого случая сделать двум мужикам — непонятно. И когда те вошли в горницу, оглядывая убранство и словно прицениваясь, спросила максимально высокомерно, насколько была способна:

— Чему обязана, судари?

Они немного замялись — видимо, пытаясь собрать воедино картину зажиточного, но не особо роскошного дома, разбросанных по комнате шёлковых отрезов, гору овощей на столе и странную хозяйку — в дорогой шёлковой юбке и мужской рубашке.

— Слушаю вас, — повторила я.

Более молодой и подтянутый выступил чуть в перёд:

— Милостью Пресветлого Солнца король Ортандии, владыка северных баронств и восточных островов, Фраксин Первый дарует тебе, госпожа, сие поместье со всеми причитающимися ему землями, постройками и имуществом.

Ничего не понятно. Может, я всё-таки брежу? Потому что в происходящем я не видела никакой логики. Стоит ли спросить о прежнем хозяине? Или это сделает только хуже?

— Но для начала, — засуетился второй, постарше и лысоватый, — следует заполнить дворянскую грамоту. Могу я присесть, сударыня? — кивнул он на стол.

— Располагайтесь, — щедро разрешила я, отодвигая подальше миску с золотом. Ко дну миски прилипла ещё пара чешуек-монеток, и я постаралась незаметно зажать их в кулаке.

— Благодарю… — осклабился писарь и уселся, раскладывая вокруг себя бумаги и вытаскивая крупное белое перо. Чернильницы, что характерно, не полагалось. Я не стала ничего спрашивать, чтоб не показаться деревенской дурочкой, а взирала на всё с видом терпеливым и снисходительным (я надеюсь).

Молодой уселся тоже, приняв, очевидно, «располагайтесь» как приглашение для двоих. Ёшки-матрёшки, когда я запомню, что они здесь все друг другу тыкают!

Далее мне был зачитан витиеватый текст грамоты о жалованном дворянстве.

— Имя велено вписать по прибытии. Родовое имя у вас будет Златова, — он склонился над бумагой.

— Погодите секунду, — неожиданно для самой себя попросила я.

— Что такое? — удивился писарь.

— Это ошибка. У меня другая ф… другое родовое имя.

— Но я уже написал «З»! — страшно растерялся он. — Здесь невозможно исправить!..

На подоконник неожиданно вспорхнула маленькая птичка с оранжевой грудкой. Знак ли это? Или мой пострадавший мозг что-то подсказывает? Но Златовой я быть не хотела совсем. Слишком пафосно. Слишком… слишком.

— Напишите «Зарянка».

Писарь с гонцом переглянулись. Напряжение задрожало в воздухе. Ну вот! Сейчас ещё, небось, начнут припоминать, что сие будет нарушением приказа короля…

— Я компенсирую ваши неудобства, — сказала я и выложила перед писарем монету. И вторую — перед молодым, чтобы тоже молчал.

Некоторое время в глазах посланцев ярко отражалась происходящая внутренняя борьба. Наконец писарь с облегчением воскликнул:

— А ведь его величество сам лично велел уточнить имя у девушки! Ты помнишь? — обернулся он к молодому.

— Да! — просветлел тот лицом. — Было такое! Он сказал: спросишь точно и запишешь.

Оба, заметно более счастливые чем раньше, поскорее спрятали монеты.

— А личное имя? — деловито уточнил карябающий в бумаге писарь.

Боюсь, что «Татьяна» в этом мире будет звучать слишком чужеродно. Мне же страшно захотелось, чтобы моё имя в документах хотя бы примерно было похоже на прежнее. И в голове само собой всплыло:

— Танвен.*

*Белый огонь.

— Танвен? — моргнул писарь. — Никогда о таком не слышал.