— Дави! — крикнул кто-то с той стороны.

— Сам дави, — ответил Гера и бросил дым под щит.

Там закашляли.

Я вылетел вперёд, ухватил край щита и дёрнул на себя. Тяжёлый, сволочь. Но по рельсе пола пошёл. Хватило, чтобы открыть угол.

Ильич добил третьего, который уже лез следом.

— Назад! — рявкнул Борисыч. — У них резак ещё!

Мы откатились ко второму повороту. Вовремя. Через секунду в прожжённый проём влетела термобанка. Вспышка лизнула первый излом так, что штукатурка осыпалась целым пластом.

— Вот теперь я точно их не люблю, — сказал Гера.

— Ты и раньше не любил, — отозвалась Вера.

— Раньше просто недолюбливал.

Связь внутри сектора зашипела. Потом ожила голосом Лизы:

— Тёма, ты меня слышишь?

— Да. Говори.

— Мама пошла по мягкому выводу. Начались скачки. Марина говорит, ещё пятнадцать минут. Отец просит тебя сюда на минуту. Срочно.

Я коротко переглянулся с Борисычем.

Тот понял сразу.

— Иди. Я тут подержу.

— Справишься?

— А ты как думаешь?

— Думаю, да. Но не расслабляйся.

— Иди уже.

Я побежал назад.

В сердце сектора воздух был другой. Жаркий. Натянутый. Будто весь зал ждал чего-то плохого. Мать всё ещё сидела в кресле, только пальцы у неё теперь чуть двигались. Глаза под веками тоже.

Марина работала быстро. Руки у неё летали по панели, как у пианистки.

— Если ты пришёл постоять и посмотреть, иди обратно, — сказала она. — Если пришёл по делу, говори.

— Отец меня звал.

— Тогда вот он. Только не трясите мне тут никого.

Отец лежал уже не у стены, а на старой каталке. Кто-то догадался подтащить. Он был бледнее, чем пять минут назад.

— Что случилось? — спросил я.

Он протянул мне маленькую пластину. Старую. Почти стёртую.

— Нашёл в боковом архиве, пока ты бегал. Там имя.

— Чьё?

— Того, кто сейчас тебе написал “я верю”.

Я посмотрел на пластину.

Там стояла пометка служебного канала и короткая подпись.

Третий сектор. Куратор связи — Анна Романова.

Я не сразу понял.

Потом понял.

— Родня?

— Дочь, — сказал отец. — Или племянница. Не помню уже точно. Я её видел один раз давно. Девчонка была. Упрямая.

— Хочешь сказать, кто-то из семьи Романова слил нам поддержку?

— Хочу сказать, что наверху не все одной гнилью мазаны. Но с такими вещами не радуются раньше времени.

Лиза стояла рядом и слушала.

— Анна Романова, — повторила она. — Красиво. Прямо семейный подряд.

— Удобно, — сказал я. — Один держит ложь, другая, возможно, решила её поджечь.

— Возможно, — повторил отец. — А возможно, это крючок. Не бегите за ним сразу.

— И не собирался.

Марина резко сказала:

— Все заткнулись на десять секунд.

Мы заткнулись.

На панели пошла новая шкала. Белая. Ровная. Потом мать вдруг глубоко вдохнула. Так, что у меня самого плечи дёрнулись.

Лиза шагнула к креслу.

— Мам?

Марина вскинула руку.

— Не трогай.

Мать медленно открыла глаза.

Сначала пусто. Потом мутно. Потом взгляд зацепился за свет. За потолок. За Лизу.

И вот тут у Лизы сорвался голос.

— Мам… это я. Слышишь? Это я.

Мать моргнула пару раз. Лицо у неё дрогнуло, будто она пыталась вспомнить, как вообще двигаются мышцы.

— Лиза? — сказала она хрипло. Очень тихо. Но сказала.

У меня внутри всё просто обрушилось.

Лиза упала рядом на колени и схватила её за руку.

— Да. Да, мам. Я здесь.

Мать смотрела на неё, потом повернула голову ко мне. Медленно. С трудом.

— Тёмка…

Я даже ответить сразу не смог. Горло встало колом.

— Да, мам.

Она попыталась улыбнуться. Вышло криво. Слабо. Всё равно это была она.

— Ты… опять влез… куда не надо?

И вот тут меня пробило смехом. Коротким. Диким. Потому что это была самая живая фраза за весь этот ад.

— Ага, — сказал я. — Как обычно.

Лиза плакала молча. Просто слёзы шли и всё. Марина уже отцепляла последний контур с шеи матери и бурчала себе под нос:

— Хорошо. Нормально. Ещё чуть-чуть. Не дёргайся. Всё, тихо.

Отец закрыл глаза и выдохнул так, будто только сейчас разрешил себе поверить.