Снаружи снова грохнуло.

Сильно.

И почти сразу по внутренней связи ударил голос Борисыча:

— Тёма! Долго там ещё? У нас тут уже не весело! Они притащили сетевой лом и режут второй поворот!

Я вытер лицо ладонью. Сам не понял, когда глаза тоже стали мокрые.

— Минуту! — крикнул я.

Мать посмотрела на меня так, как раньше, когда я домой приходил с разбитой мордой и делал вид, что всё нормально.

— Что там? — спросила она.

— Гости, — сказал я.

— Опять?

— Ага.

Она слабо, но очень узнаваемо скривилась.

— Выгнать.

— Работаем над этим.

Марина помогла перевести её с кресла на каталку.

— Всё. Вывела. Но чудес не будет. Сама она сейчас не пойдёт. Давление гуляет, ноги ватные, голова после сна поплывёт.

— Живая — уже чудо, — сказал я.

— Это да. Но дальше руками.

Лиза тут же встала у каталки.

— Я с ней.

— Я тоже, — сказал отец и попытался подняться.

Марина на него посмотрела так, что он сел обратно.

— Ты, герой, сейчас доиграешься. Полежи минуту и не смеши меня.

Он хотел огрызнуться. Не стал. Умный человек. Иногда.

Я подошёл к матери и коснулся её плеча. Тёплая. Настоящая. Не архив, не запись, не призрак.

Она сжала мои пальцы.

— Потом поговорим, — сказала.

— Потом, — согласился я.

— И не ври мне.

— Да я и не собирался.

— Собирался.

— Ладно. Может быть.

Вот такая мелочь, а сразу внутри стало ровнее. Как будто узел не только сектор выправил, но и меня где-то подлатал.

По внутренней связи снова врезался Борисыч. На этот раз уже без спокойствия:

— Артём! Если ты сейчас не придёшь, я потом лично тебя пристрелю! Они почти прошли!

— Иду!

Я развернулся к залу.

— Всё. Уходим по сливному тоннелю. Сердце оставляем на резерве. Мать на каталку. Отец рядом. Коршунова забираем.

Вера, которая как раз влетела в зал и меняла магазин на ходу, резко подняла голову.

— Зачем?

— Потому что он наш пропуск наверх.

— А можно я ему сначала колено прострелю? Чисто для души.

— Потом.

— Ты всё время говоришь “потом”.

— Потому что сначала надо выжить.

— Ладно. Но колено за мной.

Гера тоже вбежал следом. Лицо чёрное. Глаза бешеные. Зато живой.

— У меня две новости. Первая плохая. Их много. Вторая ещё хуже. Они начали заходить через потолочный сервис.

— То есть времени нет вообще, — сказал я.

— Вот именно, — ответил он. — А хорошей новости у меня нет. Я проверял.

Ильич уже понял всё без лишних слов.

— Сектор, слушать! — крикнул он так, что зал сразу собрался в одну точку. — Бросаем лишнее. Берём людей, воду, боезапас. Уходим по сливному тоннелю. Первая группа — раненые и те, кто с каталкой. Вторая — прикрытие. Третья — хвост. Никто не теряется. Никто не геройствует. Кто отстал — тому я сам врежу.

— Это у вас семейное? — буркнул Гера.

— Почти, — сказал я.

Коршунова отвязали от стойки. Он уже пришёл в себя и смотрел мутно, но зло.

— Вы далеко не уйдёте, — сказал он.

— Слушай, — ответил я, — я сегодня уже столько раз слышал, что мне конец, что начинает приедаться.

— Сектор завалят сверху. Вас там просто похоронят.

— Тогда ты вместе с нами посидишь и посмотришь.

Он дёрнул плечом.

— Думаешь, Романов даст вам выйти наверх живыми?

Я подошёл ближе.

— Думаю, ему уже не так спокойно, как час назад.

— Ты ничего не изменил.

— Это ты сейчас себя уговариваешь или меня?

Он промолчал. Хороший знак. Значит, попал.

Мы выдвинулись быстро.

Впереди Ильич с двумя своими. За ним каталка с матерью. Лиза рядом. Отец слева, хоть я и видел, что его тоже качает. Марина с сумкой медикаментов. Потом основная группа. Я, Вера, Борисыч и Гера в хвосте. Коршунова тащили двое местных за связанные руки так, будто мешок с мусором. Он был этим недоволен. Я нет.

Сливной тоннель встретил нас сыростью и эхом.

Низкий свод. Вода тонкой полосой по желобу. Стены в плесени. Свет аварийный, жёлтый, редкий. Хорошее место, чтобы уводить людей. Плохое место, чтобы драться. Значит, рано или поздно драться тут и будем.

Шли быстро. Только каталка мешала. Колёса цеплялись за швы, приходилось поднимать.

Мать лежала спокойно. Глаза открыты. Смотрела то на потолок, то на Лизу, то на меня, когда я оглядывался.

— Тём, — тихо сказала она.