Доступен обратный сброс.

— Подтверждаю, — сказал я.

Коршунова выгнуло так, что двое мужиков едва удержали.

Не насмерть. Не надолго. Но от души.

В приводе щёлкнуло. Чёрный штырь мигнул и сам вылез на сантиметр.

Я выдернул его плоскогубцами.

Голос внутри сразу отчитался:

Перехватка снята.

Удалённый сигнал не отправлен.

Люк доступен к открытию.

— Готово, — сказал я.

Коршунов, белый как стена, прохрипел:

— Ненавижу тебя.

— Прекрасно. Значит, всё идёт как надо.

И тут в зале на стене зашипел динамик.

Все обернулись.

Связь.

Потом голос Анны.

На этот раз без прежнего спокойного запаса. Уже на нервах, но держится.

— Слушайте внимательно. Окно схлопнулось быстрее. На насосной сверху уже не одна группа. Там люди Романова и военная стража вместе. В лоб вы не выйдете.

Мы переглянулись.

— Тогда что? — спросил я.

— Под люком аварийный сброс в охлаждающий канал. Он должен быть затоплен, но сейчас сухой наполовину. Если пройдёте по нему двести метров, выйдете в восточный рукав ниже постов.

— Откуда знаешь? — спросил Ильич.

— Потому что я только что открыла вам этот маршрут через старый техархив и уже почти уверена, что меня за это скоро очень сильно не похвалят.

Это звучало как нормальная человеческая правда. Без красивостей. Я ей поверил больше, чем любой ровной фразе.

— Где именно вход? — спросил я.

— Под люком. Лестница вниз. Потом круглая камера. Потом сброс.

— Что наверху? — спросил Борисыч.

— Много злых людей и ещё больше злых приказов. Наверх не лезьте. Вообще. Ни при каких условиях.

— Принял, — сказал я.

Пауза.

Потом она добавила тише:

— И ещё. Если сможете… не дайте им забрать Сергея и Марину обратно.

Отец и мать переглянулись.

Даже после всех лет, даже в таком состоянии это был очень живой взгляд. Между двумя людьми, которые слишком долго существовали как тени и вдруг снова оказались рядом.

— Не дадим, — сказал я.

— Хорошо, — ответила Анна. — Тогда шевелитесь. Я ещё попробую посадить им южную связь. Но это уже как пойдёт.

Связь оборвалась.

В зале стало тихо.

А потом мать очень спокойно сказала:

— Ну что встали. Открывайте.

И вот после этого всё пошло без лишней суеты. Как надо.

Голос внутри снова был на месте и дальше уже никуда не денется.

До насосной мы шли быстро.

Точнее, все шли быстро, насколько можно быстро идти по мокрому тоннелю с каталкой, стариками, ранеными и одной связанной мразью, которую очень хотелось оставить где-нибудь в луже. Но нет. Коршунов пока был нужен живым. Сам от этого бесился, и меня это грело.

Тоннель вёл сначала ровно, потом пошёл под уклон. Воздух стал холоднее. Сырость полезла под воротник. Где-то далеко справа шумела вода. Не ручеёк. Нормальный такой поток. Значит, к каналу уже близко.

Я шёл в хвосте с Борисычем и всё время оглядывался назад.

Пусто.

Слишком пусто.

Голос внутри отозвался сразу:

Тыл чист.

Прямого преследования нет.

Вероятность обхода — высокая.

— Спасибо, успокоила, — пробормотал я.

Борисыч покосился.

— Опять с ней говоришь?

— Ага.

— И что она говорит?

— Что у нас сзади пока тихо. Значит, впереди будет веселей.

— Ну это и без неё понятно.

— С ней как-то официальнее.

Он хмыкнул.

— Очень нужное чувство.

Впереди колонна замедлилась. Ильич поднял кулак. Все встали.

Я быстрым шагом пошёл вперёд. Там тоннель расходился надвое. Левая ветка была сухая, с кабелями по потолку. Правая — ниже, темнее, с водой по щиколотку.

Ильич стоял посреди развилки и хмурился.

— По памяти — влево, — сказал он. — Но память у меня сейчас не та, чтобы на неё молиться.

Отец подошёл сбоку, опираясь рукой на стену.