— Что?

— Этот твой вид… опять весь в крови.

— Да своей не так много, если честно.

— Врёшь.

— Совсем чуть-чуть.

Она прикрыла глаза и даже в таком состоянии умудрилась сказать тоном, который я помнил с детства:

— Вот выйдем — я тебя сама посмотрю.

— Хорошо.

— И ребро.

Я покосился на Лизу.

Та фыркнула.

— Я ей уже сказала.

— Предательницы, — буркнул я.

— Семья, — поправила мать.

Вот теперь вообще стало не по себе.

Потому что живое. Потому что настоящее. Потому что слишком долго этого не было.

Через пару минут тоннель раздвоился. Ильич остановился, поднял руку.

— Тихо.

Все встали.

Впереди, из правой ветки, шёл звук.

Не шаги.

Металл по бетону. Тяжёлый. Ровный.

— Не нравится мне это, — прошептал Гера.

— Мне тоже, — сказал Борисыч.

Голос внутри ожил сразу:

Фиксирую техблок.

Тип: штурмовой сервопривод старого образца.

— Это ещё что за подарочек?

Отец, услышав, резко поднял голову.

— Отходите влево. Живо.

— Почему? — спросил я.

Он посмотрел на меня жёстко.

— Потому что справа идёт не человек. И оно этот тоннель просто прожуёт.

И вот это уже звучало как новая беда. А старой нам и так хватало.

Мы ушли в левую ветку сразу. Без споров.

Не потому что вдруг все стали послушными. Просто в голосе отца было то самое, старое, короткое: сейчас не умничай, сейчас делай.

Каталку развернули тяжело. Колёса скребнули по мокрому шву. Мать поморщилась, но ничего не сказала. Лиза сразу накрыла её ещё одним плащом и пошла рядом, придерживая край, чтобы не так трясло.

За спиной, в правой ветке, звук стал ближе.

Металл по бетону.

Тяжёлый.

Ровный.

Будто кто-то тащил по трубе кусок завода.

Голос внутри отозвался сразу:

Фиксирую крупный механический объект.

Скорость низкая.

Масса высокая.

Вероятность штурмового привода — 79 %.

— Спасибо, — пробормотал я. — Успокоила.

Борисыч покосился на меня.

— Она что говорит?

— Говорит, что к нам едет железная дрянь. Большая.

— А, ну это и без неё слышно.

— С ней как-то официальнее.

Он хмыкнул.

— Очень важное качество.

Впереди колонна замедлилась. Ильич поднял кулак, все встали.

Тоннель расходился надвое. Левая ветка шла суше, но уже через пару метров пол уходил криво. Правая была ниже и темнее. По ней тянуло сыростью и холодной водой.

Отец догнал нас, держась за стену.

— Не влево. Там тупик после обвала. Через правую.

— Уверен? — спросил я.

Он посмотрел на меня с тем самым выражением, от которого в детстве хотелось сразу перестать задавать лишние вопросы.

— Я тут три года кабели гонял. Если и забыл что-то, то не это.

Голос внутри подтвердил:

Левая ветка непроходима через сто двадцать три метра.

Правая ведёт к насосной 13.

— Правая, — сказал я. — Быстро.

— Колонна, вправо! — рявкнул Ильич. — Только не разъезжаемся, тут скользко! Клим, подхватил перед! Не спим!

Гера, который вёл Коршунова за ворот, сразу начал ныть:

— А нельзя было выбрать дорогу, где не надо тащить эту падаль по воде?

— Можно, — сказала Вера. — Но ты бы тогда ныл в сухом тоннеле. Какая разница?

— Есть разница. В сухом тоннеле я ною красивее.

Коршунов, мокрый, связанный, с разбитой рожей, тихо сказал:

— Если бы вы меня просто пристрелили, всем было бы проще.

Я шагнул к нему ближе.

— Слушай внимательно. Ещё один умный вздох — и пойдёшь дальше без уха. Мне сейчас вообще всё равно.

Он посмотрел мне в лицо и понял, что я не шучу.

— Ладно, — сказал он. — Молчу.

— Вот и молодец.

Мать с каталки тихо сказала:

— Тём.

— Что?

— Когда ты так говоришь, у тебя лицо как у деда.

Я даже завис на секунду.

— Это сейчас было оскорбление?