Все замолчали.

Вот оно.

Главное.

Отец, мать, сектор, город, Коршунов у двери.

И нас трое в одной точке.

Отец первым сказал то, о чём я уже подумал.

— Если запускаем резерв, Марину сейчас не вытащим.

Лиза вздрогнула.

— Вообще?

— Вообще сейчас — нет. Потом, когда контур успокоится, шанс будет.

— Какой шанс?

Он помолчал секунду.

— Не знаю.

Вот честность иногда режет сильнее лжи.

Лиза подошла ко мне почти вплотную.

— Решай.

— Я уже решаю.

— Нет. Сейчас по-настоящему решай. Мы запускаем узел и оставляем маму тут ещё на сколько-то. Или валим всё к чёрту и тянем её руками. Третьего варианта нет.

Она была права.

Третьего варианта не было.

Я посмотрел на мать. На отца. На дверь, в которую уже били снизу. На ядро над центром. На людей нулевого пояса, которые стояли по краям и ждали нашего слова.

Сын во мне хотел одного.

Оператор видел другое.

— Запускаем резерв, — сказал я.

Лиза отвернулась. Просто отвернулась и отошла к стене.

Мне было больно это видеть. Очень.

Отец кивнул.

— Тогда быстро.

Он подошёл к платформе и сел в левое кресло. Я в правое. Металл под спиной оказался тёплый. Старый. Знакомый. Сразу появилось чувство, будто я не сажусь, а влипаю в схему, которая давно меня ждала.

— Руки на контакты, — сказал Ильич.

Мы с отцом положили ладони.

Белые кольца света по залу стали ярче.

Голос внутри проговорил уже почти по-человечески:

Резервный баланс.

Два носителя подтверждены.

Внимание: часть нагрузки будет перераспределена на родственную сеть.

— Это ещё что? — спросил я.

Отец повернул ко мне голову.

— Это значит, что сердце пояса потянет нас обоих через семейный слой. Держись и слушай меня. Если начнёт рвать память — не отпускай узел. Иначе сядет всё.

— Весело.

— Не ной.

Вот тут я даже криво усмехнулся.

Потом контакт взял меня целиком.

Мир ушёл.

Снова.

Только теперь без красноты. Без боли сразу. Сначала шёл белый свет. Тихий. Потом улицы. Подземные. Верхние. Сектора. Купола. Линии питания. Я увидел город как схему изнутри. Не карту. Не план. Живое тело из узлов, швов и древних костылей.

И всё это сидело на первом контуре.

На нём.

На матери.

На ещё ком-то ниже, кого я пока не видел.

Отец был рядом. Я чувствовал его как вторую руку. Тяжёлую. Опытную. Упрямую.

— Не лезь вверх, — сказал его голос внутри схемы. — Бери нижний круг. Я держу внешний.

— Понял.

— Если увидишь чёрные швы, не трогай. Это старые заплатки. Порвёшь — полезет грязь.

— Понял.

Я пошёл вниз.

В схеме это выглядело как спуск по кольцам. Один слой. Второй. Третий. На четвёртом пошли мёртвые зоны. На пятом нашёлся узел матери. Он держался на тонкой белой нити. Очень тонкой. Ещё чуть — и оборвётся.

— Вижу её, — сказал я.

— Не трогай. Только закрепи край.

— Чем?

— Собой. Чем же ещё.

Мне очень не понравился этот ответ. Всё равно выбора не было.

Я подал часть своего контура в белую нить. Та сразу стала плотнее. Зато меня самого шарахнуло в висок так, будто гвоздь вбили внутрь.

— Терпи, — сказал отец.

— Да я и так.

Снаружи, в реальном зале, кто-то орал. Я это слышал как через воду. Потом короткая очередь. Потом Вера:

— Они уже у двери!

— Минуту! — крикнул я, хотя не знал, вышло ли это наружу.

Голос внутри выдал:

Стабильность резервного баланса — 41 %.

— Мало.

— Давай правый сектор, — сказал отец. — Там купола южной кромки. Если они лягут, Коршунов получит повод выйти наверх героем.

— Сейчас.

Я увидел южную ветку. Старая, вся на швах. Я знал такую работу. Её не строили. Её латали раз за разом до состояния, когда уже не ясно, что тут родное, а что на честном слове.

Подал туда поток.

Схема застонала.

И тут я увидел кое-что ещё.