— Слушай сюда. Сейчас ты говоришь быстро и ровно. Где Романов. Что он знает. Что уже отправил сюда.

— А если нет?

— Тогда Лиза снимет тебе второй сапог и начнёт с пальцев.

Коршунов перевёл взгляд ей за спину.

Лиза стояла рядом с пистолетом и таким лицом, что ему хватило одного взгляда.

— Она сможет, — сказал он.

— Сможет, — подтвердил я. — И ей даже понравится.

— Не понравится, — сказала Лиза. — Просто сделаю.

Он сплюнул кровь на пол.

— Романов сейчас в центральном штабе. Верхний контур уже поднят по тревоге. Красный Берег объявлен захваченным диверсантами.

— Красиво врёте, — сказал Гера.

— Красиво живёте, — ответил Коршунов и закашлялся.

Я дёрнул его вверх за китель.

— Сколько у нас времени до большого штурма?

— Сорок минут. Может меньше. Сначала закроют внешний район. Потом заглушат связь. Потом спустят штурмовые группы.

— Сколько групп?

— Достаточно.

— Число.

— Четыре на вход. Две на шахты. Отдельно техблок на перехват узла.

Борисыч тихо выдохнул.

— Они идут всерьёз.

— Конечно, — сказал Коршунов. — У вас тут архив первого уровня, нулевой пояс, два носителя и живые свидетели. Как думаешь, Романов сильно хочет, чтобы это вышло наружу?

Я отпустил его и встал.

Хотелось ударить.

Сильно.

Потом. Пока он полезнее живым.

Ильич уже двигал людей по залу.

— Марина, смотри за мягким выводом. Клим, поднимай нижнюю створку. Федя, тащи батареи на северный коридор. Живо.

Люди слушались быстро. Тут мне понравилось одно: никто не ныл. Никто не стоял столбом. Все знали, что делать, когда на тебя лезут с оружием.

— Что по матери? — спросил я.

Марина, та самая женщина в сером халате, подняла глаза от панели.

— Тридцать девять минут. Если контур не дёрнут снова.

— Дёрнут, — сказал Гера. — У меня прямо нюх.

— Тогда молись, чтобы я успела раньше, — ответила она, даже не поворачиваясь.

Хорошая тётка. С такой спорить можно. Жить с ней тяжело.

Отец сидел на краю платформы и дышал медленно. Лицо серое. Живой. Уже спасибо.

Я подошёл к нему.

— Держишься?

— Пока да.

— Ты про Романова знал?

— Подозревал. Имя долго прятали. Команды наверх шли через чужие подписи. Только стиль у таких приказов узнаётся быстро.

— Почему не сказал раньше?

— Потому что хотел сначала дотащить тебя сюда живым. С мёртвым сыном разговоры короткие.

Я кивнул. Тут крыть было нечем.

Лиза подошла с другой стороны.

— Я хочу услышать всё. Про вас. Про маму. Про то, как нас хоронили живыми.

Отец посмотрел на неё долго. Очень долго.

— Услышишь.

— Когда?

— Когда отсюда выйдем.

— Удобный ответ.

— Другого у меня сейчас нет.

Она зло выдохнула. Слов больше не сказала. Пошла к матери и встала рядом с креслом. Сухая. Прямая. Я видел, как она держится на одной злости.

Голос внутри тихо напомнил:

Открыт архив высшего уровня.

Возможна выгрузка доказательств.

Требуется внешний канал.

Вот это уже было нужно.

— Ильич, — сказал я. — В секторе есть старый канал наружу? Не для людей. Для сигнала.

Он сразу понял, о чём речь.

— Есть служебный ретранслятор на верхнем поясе. Мёртвым он считался лет двенадцать.

— Считался — не значит сдох.

— Верно. Если живой модуль у тебя в голове его поднимет, можно дать пакет в город.

Вера резко обернулась.

— Пакет с чем?

— С архивом, — сказал я. — С доказательствами. С именами. С проектом. С живыми носителями. С нулевым поясом.

Гера присвистнул.

— А вот это уже мне нравится.

— Риск большой, — сказал Борисыч. — Как только пакет уйдёт, Романов сорвётся с цепи. Он уже не будет играть в зачистку тихо. Он просто прикажет давить сверху всем, что есть.

— Он и так прикажет, — ответил я.

— Верно, — сказала Вера. — Тогда хотя бы пусть давит после того, как город увидит его рожу в документах.

Коршунов рассмеялся с пола. Хрипло. С мерзким удовольствием.

— Вы правда думаете, что горожане что-то решают? Увидят. Пошумят. Потом им скажут, что всё подделка. Потом повесят на вас пару взрывов. Потом дадут новую страшилку с Искажениями. И всё.