– Не бойся, дитя мое, - быстро сказал он.
– Просто камень упал с крыши и задел меня. А любая царапина на лице всегда сильно кровоточит, ты же знаешь.

Она приложила к лицу Игэа свой белый шарф, и тот стал быстро пропитываться алой кровью. Фроуэрец ободряюще улыбнулся испуганной Сашиа:

– Ну, что? Едем домой? Довольно приключений на сегодня, дитя мое.

Они сели в носилки, но Сашиа успела заметить, как тиики тащат к ним какого-то подростка, ровесника Раогаэ.

– Это он бросил в ло-Игэа камнем!
– сказал тиик - тот, с которым Игэа разговаривал о сэсимэ.
– В тюрьму его?

– Нет, - ответил твердо Игэа.
– Ко мне в имение.

Юноша, смерив фроуэрца ненавидящим взглядом, плюнул в песок. Тиик наотмашь ударил его по лицу.

– Не сметь его бить!
– воскликнул Игэа и повторил: - Ко мне в имение.

...Тэлиай ахнула и всплеснула руками, увидев Игэа - с окровавленным лицом, прижимающего к щеке уже насквозь промокший от крови шарф Сашиа.

– Это ничего не значащая царапина, - протестовал он, пока Тэлиай и Сашиа почти силком тащили его в дом.
– Мне надо поговорить с сэсимэ и этим мальчишкой, Сашиа! У меня мало времени!

– Игэа, не будь упрямцем!
– говорила Тэлиай.
– Тебе надо и умыться, и переодеться. Ты весь в крови - страх-то какой.

Потом Сашиа промывала глубокую, кровоточащую ссадину, тянущуюся от щеки до виска, а Игэа морщился и говорил, что уже довольно.

– Нет, Игэа!
– отвечала Сашиа.
– Наберись же терпения, наконец!

– Этого мальчика накормили?
– спросил Игэа.
– Пусть ему не причиняют никакого зла, слышите?

– Да уж, причинишь ему зло!
– проворчал Нээ.
– Чуть мне палец не откусил, волчонок!

Сашиа, закончив обрабатывать щеку Игэа, занялась пальцем Нээ.

– Ох, спасибо, милая госпожа!
– сказал вольноотпущенник.

– Мкэ Игэа, родные этого юноши пришли, стоят на коленях у ворот, умоляют о пощаде, - сказал раб-привратник, входя.

– Впусти их, пусть сядут под деревом. И приведи сюда мальчика.

Приведенный юноша озирался по сторонам и был похож на молодого дикого зверя, которого обхитрили и загнали в клетку. Он окинул гордым взглядом комнату - золотые светильники на дорогих коврах, расшитые подушки и курильницы тонкой работы, столик из дерева луниэ, на котором Сашиа разложила лекарства для перевязки своего друга. Потом юноша гордо скрестил руки на груди.

– Здравствуй, - сказал Игэа.
– Как твое имя?

– Я - Эарэа Зоа, - ответил с вызовом юный аэолец.
– Это древнее аэольское имя и древний благородный аэольский род!

– Я знаю это, - ответил Игэа.

Юноша из рода Зоа перевел независимый взгляд с Игэа на Сашиа. Девушка приветливо улыбнулась ему.

– Тебя накормили, Эарэа?
– спросил Игэа.

– Да, мне предлагали еду, но я не собираюсь ничего вкушать до самой смерти! С набитым брюхом умирают только фроуэрцы!

– Да как ты смеешь!
– взвился Нээ.

– Вы, фроуэрцы, грабите мой народ, а потом раздаете хлеб беднякам!
– в запале выкрикнул Эарэа.

– Раз так, то зачем ты швыряешь камни? Нет сил натянуть лук и пустить стрелу?
– спросил Игэа.

Эарэа немного растерялся, но продолжал:

– Я не боюсь казни, Игэа! Прикажи посадить меня на кол, замуровать в стену!

– Дурачок, - вздохнул Игэа.
– Твои сестры и мать плачут на улице... Если ты такой смелый, отчего не ушел к Зарэо?

– Он не взял меня, потому что у меня нет коня! Мы бедны, потому что вы, фроуэрцы, отняли у нас все!
– глубоко вдохнув, выпалил Эарэа.
– Вы ограбили нас!

– Что ж, только справедливо будет, если фроуэрец отдаст тебе часть награбленного... Дайте ему коня, а матери и сестрам - двадцать монет. И пусть их всех накормят, наконец!

Эарэа, окончательно растерянный и испуганный, смотрел на Игэа, не сводя взгляда. Фроуэрец подошел к нему и положил левую руку ему на плечо.

– Камни из пращи кидают только уличные мальчишки. Зарэо научит тебя стрелять из лука. А конь будет подарком от меня.

Недобрая весть

Поздно вечером Сашиа вошла в зал для молитвы. Аирэи там не было. Игэа один сидел на пятках перед огнем, закрыв ладонью лицо.

– Тебе тяжело, Игэа?
– спросила Сашиа, опускаясь рядом с ним и тоже по-степняцки садясь на пятки.
– Ты устал, и голова болит после удара?

Сашиа смолкла. Она не называла имен Аэй, Лэлы и Огаэ, и он никогда не называл имя Каэрэ.

– Ты видела тех сэсимэ, дитя мое?
– спросил он, убирая руку от своего лица.