– Миоци!
– голос с призвуком металла раздался за его спиной.

Жрец Всесветлого обернулся. Перед ним стоял Нилшоцэа - в черной рубахе с темно-красной каймой.

– О, жрец Всесветлого, - произнес Нилшоцэа первую фразу соединения алтарей.
– Для чего пришел ты к этим водам?

– Чтобы на священном месте совершить священное дело, - ответил Миоци.

– Ты взойдешь на веревочный мост?

– Да, я взойду на веревочный мост.

В глазах жреца Уурта Темноогненного было нескрываемое ликование.

– Ты принесешь жертву - великую и достойную для достойных и великих?

– Да, я принесу жертву - великую и достойную для достойных и великих.

– Скажи слово твое к рабам твоим, - сказал Нилшоцэа, отступая на шаг.

Миоци окинул долгим взглядом стреноженных коней - рядом с каждым из них был сокун, держащий наготове огромный и острый жертвенный нож. По слову жреца они вонзят их в горло каждому из благородных животных.

– Всесветлый совершает дело свое!
– вскричал Миоци - и сокуны сжали в руках мечи.

– Всесветлый отпускает коней на пастбища!
– возвысив голос так, что его услышали у священной рощи, возгласил жрец Всесветлого.

Сокуны замерли от неожиданности.

Лицо Нилшоцэа скривилось.

Там, внизу, стояли люди, пришедшие вместе со священной процессией из Тэ-ана, они ждали, что Миоци скажет: "Всесветлый берет этих коней себе!"

– Отпускает на свободу, да, Миоци?
– в упор глядя на белогорца, переспросил Нилшоцэа.

– Да - Всесветлый отпускает коней на свободу!
– возвышая голос, пропел Миоци.
– Они будут жить! Перережьте им путы - и пусть они бегут на пастбища - во славу Всесветлого, хваля его благость.

Миоци стоял спиной к бурлящему водопаду.

– С чем ты пойдешь на веревочный мост, о жрец?
– задал Нилшоцэа, кусая губы, следующий по ритуалу вопрос.

– Один я взойду на веревочный мост - во имя Всесветлого, - отвечал Миоци.
– Если один из них неверен, то другой верен.

– Глупец, - процедил Нилшоцэа, и этих слов не было в ритуале.

– Ты думал, я поступлю иначе, Нилшоцэа?
– усмехнулся Миоци.

– Да, думал, что мы породнимся через твою сестру. Мне не хотелось бы твоей гибели, Аирэи Ллоутиэ.

– Вот как?
– усмехнулся жрец Всесветлого.

– Теперь, перед смертью, ответь мне - что ты делал в печи Уурта? Среди угольев нашли твою флягу и нож.

Миоци молча отпил из фляги.

Потом он сказал:

– Мой нож и моя фляга - всегда на моем поясе из белогорской веревки, Нилшоцэа. Это ты променял пояс белогорца на темный огонь, и речь белогорцев - на речь народа болот.

– Я всего лишь говорю по-фроуэрски, а ты водишь с фроуэрцами дружбу. С самыми что ни на есть жалкими фроуэрцами! И тебе не страшно оставлять сестру в руках изуверов-карисутэ? Клянусь, что я доберусь до Игэа Игэ и уничтожу его. Но твоей сестре я оставлю выбор.

– Уурт проиграл скачки Табунщику, - заметил Миоци.

– Ну, это пустая случайность, - хохотнул нервно его собеседник.
– Будут, будут еще скачки. И не одни. А ты - ты веришь в Табунщика?

– Я верю и знаю, что белогорская доблесть не умрет с моей смертью, - ответил Миоци.

– Когда тебя не будет рядом с Сашиа, о белогорец, - язвительно проговорил Нилшоцэа, - то твоя сестра может сделать иной выбор...

– Мы слишком долго болтаем, а народ ждет продолжения ритуала!
– перебил его Миоци.
– Ты забыл, что тебе положено сказать? Так слушай, я тебе напомню: "Что повелишь мне, о жрец Всесветлого?"

– Что повелишь мне, о жрец Всесветлого?
– кусая губы до крови, произнес жрец Темноогненного.

– Ризу мою мне подайте, одежду мою принесите мне - облекусь в нее, оденусь в нее, взойду на веревочный мост!
– возгласил Миоци.

Пять младших жрецов-тииков Всесветлого уже несли золотую кольчугу, а остальные перерезали конские путы. В наступившей тишине зазвучало далекое пение - это жители Тэ-ана, пришедшие к водопаду, пели древний гимн:

– О, восстань!

Утешь ожидающих Тебя,

обрадуй устремляющих к Тебе взор.

– О, восстань!

Тебя ждут реки и пастбища,

к Тебе взывают нивы и склоны холмов,

– О, восстань!

к Тебе подняты очи странников,

в Тебе - радость оставленных всеми,