Табун, мчавшийся вслед за Эной, пересекал озеро - кони вбежали в озеро, поднимая столп брызг, сияющих в лучах заходящего солнца, а потом поплыли, поднимая вверх, к небу, морды с тихим ржанием. На другом берегу они ступили на зеленую, сочную траву зеленого луга, и больше не мчались, а мирно паслись, поглядывая в сторону коня Эны, стоящем со своим всадником на мелководье.

Вода доходила ему до груди - а Эне до колен, и от вечернего ветра легкие волны набегали и расплескивались о бока коня.

Эна смотрел вдаль и ждал - там, откуда только что примчался его табун, там, где озеро сливалось с седым лесом, виднелась фигура второго всадника.

Эна ждал его. Он взял поводья в левую руку, а правой махал и махал чужаку верхом на белом коне.

– Эгегей!
– закричал Эна.

И чужак понял, что его ждут, и конь понес его к Эне быстрее, и, оттолкнувшись от земли, поплыл в сторону берега с изумрудной сочной травой.

– Кто ты?
– запыхавшись, спросил чужак степняка.
– Почему ты увел коней? Почему они пошли за тобой? Ты и есть - Великий Табунщик?

– Нет, - ответил тот.
– Я - Эна. А ты - сын реки Альсиач?

– Да, я фроуэрец, - ответил юноша.
– Мое имя - Игъаар. Я последовал за тобой, чтобы увидеть Великого Табунщика. Ты знаешь, как его встретить в степи?

– Только Великий Табунщик властен в своей весне, - ответил Эна.
– Если он захочет явиться тебе - то ты увидишь его. Но никто не имеет над ним власти, чтобы заставить его являться, о молодой царевич, сын реки Альсиач.

– Если ты не можешь сказать за меня слово к Великому Табунщику, то я и подавно не смогу, - опечалился Игъаар, и белый конь его заржал печально, а слезы потекли из очей юноши и глаз его белого коня и упали в воду.

– Отчего же?
– просто спросил Игъаара Эна.

– Я приказал убить человека, - проронил Игъаар и опустил голову.

Эна коснулся его плеча.

– Великий Табунщик может являться, когда сам захочет. Человеческое зло для него - не помеха,- сказал он Игъаару, ласково улыбаясь.

И царевич Игъаар улыбнулся ему в ответ, и Эна-степняк протянул ему руку, а Игъаар пожал ее, и они вместе долго скакали берегом, поднимая тучи сияющих брызг - пока не зашло солнце.

И тогда, у тихой заводи, покрытой лилиями, оба коня остановились, и в страхе раздувая ноздри, тихо заржали. Тогда Эна и Игъаар тихо соскользнули с их спин и, по пояс в воде, подошли туда, где, раскинув тонкие руки среди кувшинок и водяных лилий, лежала девушка в белом.

Ее тело не качали волны - здесь была тишь, здесь обрела она свой покой. Глаза Оэлай были закрыты, словно она просто уснула, а не погибла среди смертельных вод. Может быть,она сма закрыла глаза перед тем, как исступленно кинуться в воды озера или ступить на водный луг, усеянный белыми цветами.

– Ты знаешь ее?
– спросил Эна.

– Да, - отвечал царевич.
– Ее мужа я приказал казнить.

– Ты любил ее?
– сурово и строго спросил степняк.

– Нет. Я не знал ее и не знал, кто она, кроме того, что имя ее Оэлай, племянница воеводы Зарэо, из царского рода Аэолы. Но ее муж, аэолец Мриаэ, принес первенца Оэлай на темный жертвенный огонь Уурта. И она лишилась рассудка.

Эна напряженно и удивленно слушал его.

– И тогда, - продолжил Игъаар, - я повернул на пальце кольцо власти, что поручил мне мой отец, правитель Фроуэро и Аэолы, и приказал казнить Мриаэ, ее мужа. Ибо то, что совершил он, противно благости Анай, матери младенца Гаррэон-ну, Великого Сокола.

И Эна заплакал, и обнял плачущего Игъаара, а потом сказал:

– Пойдем, вынесем Оэлай из заводи и совершим над ней древний погребальный обряд, как то подобает.

И они подняли ее на руки и в тишине понесли на берег. Воды стекали с одежд степняка и царевича.

– Мы понесем тебя, Оэлай, к реке Альсиач, - сказали они вместе, не сговариваясь.

Река Альсиач берет начало из этого безымянного озера - они помнили про это - и далее текла вниз, к морю.

И Эна с Игъаааром пешком пошли к истоку реки Альсиач, а кони, буланый и белый, печально шли за ними, а следом шел весь табун, и жеребенок игреневой лошади больше не прыгал вокруг своей матери, идя ровно и грустно.

Когда же они пришли к истоку быстрой и глубокой реки Альсиач, тогда Эна взял сухую лодку с изображением соколов на скалах, вынул весла из уключин и положил их на дно лодки, а поверх положил свежесрезанные им и Игъааром ветви священного дерева луниэ. А на ветви они положили Оэлай, и Эна укрыл ее белым простым шерстяным полотном, которое носил под своим степняцким плащом, и завязал каждый конец полотна алой ниткой.

Потом они спустили лодку на воду, а река подхватила ее, и течение понесло ладью с Оэлай вниз, к морю, мимо лесистых берегов Фроуэро.

И жители Фроуэро выходили и смотрели на Ладью Анай, сестры Фар-ианна, в которой возлежала она, мертвая, и падали на колени, и приносили ей в жертву светлый ладан от деревьев - и светлый дым восходил к небу.

– Приходят времена, когда Гарриэн-ну, Сокол, сын Анай, грядет испытать живущих!
– говорили старики и вспоминали о мальчике Загръаре. А старик- жрец Сокола-на-скале плакал и молился.