Иэ испытующе посмотрел на Миоци. Тот не отвел глаз и спросил:

– Ты хочешь сказать, что считаешь этот противоречивый рассказ заслуживающим того, чтобы его пересказывать? Рассказ о том, как Великий Уснувший, величайший из существ, который создал миры, пошел искать ничтожных людишек, которых он создал, и позволил им себя убить, а потом воссиял? Даже Фериана убивает его старший брат, тоже бог, правнук верховного бога, а не люди. А Великий Уснувший пошел на такое унижение, стал бессильным, отдал себя в грязные руки грязных людей? Это об этом ты мне постеснялся сказать у той речки? Понимаю теперь, почему!
– Миоци был удивлен и раздражен.

– У той речки... Ты спросил у меня, правда ли то, что она повторяет приветствие карисутэ.

– "Он воссиял"? Так это - то запрещенное учение, о котором все бояться говорить?!
– в голосе белогорца прозвучало неприкрытое презрение и разочарование. Он рассмеялся, коротко и сухо.

– Это же совершенно безобидная, бессвязная история для неученых простаков и глупых женщин, непонимающих, что Творцу миров нет до них дела, так он неописуемо велик. Если их разум бессилен коснуться этой тайны, то таков их удел до самой ладьи Шу-эна. И за это их преследовали? С ними спорили в горах? Снисходили к спору с ними?

– А твоего дядю, брата твоей матери, затравили собаками именно за это учение, - негромко добавил Иэ.

– Это какая-то ошибка, он не мог в это верить! Он был из благородного рода Ллоиэ! Постой, так и Огаэ-старший верил в это?.. Горе, видимо, совсем помрачило его разум.

Иэ сумрачно молчал.

– Ты обиделся на мои слова, учитель Иэ?
– спросил Миоци, и голос его был жестким.

– Нет, сынок, я должен обижаться на себя, - ответил невесело Иэ и уже совсем другим, ровным и невозмутимым тоном продолжил: - Но вернемся к Нилшоцэа, - Расскажи-ка мне подробнее, что думают и что говорят в Иокамме жрецы Всесветлого и Фериана.

Храм Фериана

– Игэа уехал в храм Фериана, - сказала Аэй, встречая Иэ.
– Надеется, что они ему хоть что-то заплатят за бальзамы...

Иэ вошел, что-то придеждивая за поясом.

– Значит, я не успел... Что ж, еще не поздно вернуться в город. Он должен заплатить налог, пока он будет в Тэ-ане?

– О нет, - покачала головой Аэй.
– Еще есть время. Да и сборщики приходят сюда, они быстры на ногу.

– Это хорошо, - кивнул Иэ, - Значит, я успел.

И он дастал из-за пазухи тяжелый кошель, набитый золотом. Аэй непонимающе смотрела на него.

– Аэй, возьми эти деньги. Здесь - восемьдесят лэ. Должно хватить и еще останется немного.

– Нам нечем будет отдать такой большой долг, - отрицательно покачала головой Аэй.

– Это подарок, а не деньги в долг!
– горячо воскликнул старик.
– Аирэи... то есть Миоци послал их Игэа, но ведь твой муж по своей гордости ни за что их не взял бы из рук самого Миоци! Поэтому Аирэи и попросил меня передать эти деньги...

– Вы шутите, ло-Иэ! Это же целое состояние!
– произнесла Аэй, не веря словам странника-эзэта.

– Я тебе советую, как старый друг вашей семьи - возьми их. Аирэи дает их вам от чистого сердца - без всякой задней мысли, без желания унизить или оскорбить. Не надо так уж плохо о нем думать - у него добрая душа.

– Нет, нет, что вы, ло-Иэ! Он же спас Игэа! Как мы можем... Мы не думаем плохо о вашем воспитаннике, - торопливо заговорила покрасневшая от смущения Аэй.

Иэ улыбнулся понимающе и печально, и продолжал:

– Ты знаешь - он живет очень скромно, у него нет семьи... Ему не нужны деньги, но, будучи вторым высшим жрецом, он богат. Аирэи хочет отблагодарить вас за все, что вы сделали для Каэрэ, хотя прекрасно понимает, что никогда не сможет достойно отблагодарить вас за вашу помощь.

Аэй покачала головой - то ли в недоверии, то ли в удивлении.

Иэ вложил в ее руку ремень тяжелого кошеля, и она едва удержала его.

– Есть ли вести о моих братьях, ло-Иэ?
– спросила вдруг она, и ее глаза затуманились слезами.

– Они странствуют... Месяц назад их видели живыми...
– ответил Иэ.

– Да... я помню это, - ответила Аэй.
– Они придут в Тэан ближе к осени.

+++

Глубокой ночью роща Фериана Пробужденного была безмолвна. Сквозь это окутывающее, почти осязаемое, безмолвие доносилось журчание ручья. Белый мрамор стен храма отражал свет луны и был виден сквозь деревья священной рощи. Над расположенным внизу святилищем поднимались белые, словно свечи из ценного белого воска колонны галерей - там еще не погасли вечерние светильники, возожженные в честь праздника. Если бы кто-нибудь в этот глухой час наблюдал за тем, что происходит на одной из галерей, он бы увидел высокую худощавую фигуру в длинном светлом плаще, ниспадающем с правого плеча и укутывающем руку.