О Ты, Сильный -

воссиял ты

воистину!

– Откуда это?
– быстро спросил Миоци.

– Из свитка, который Огаэ оставил его отец, - ответила Сашиа за Игэа.

– Это - гимн карисутэ?
– снова спросил Миоци.

– Да. Но это еще и переделанный древний гимн Гаррэон-ну.

– Понимаю, - с легким раздражением ответил Миоци.

Разговаривая, они не заметили, что за их спинами стоят Гриаэ, Тэлиай, Нээ, сыновья кузнеца и множество других людей.

– Ли-Игэа, - сказал Нээ, выступая вперед.- Братья Цго стали свидетелями Тису. Ло-Иэ в Белых Горах. В Тэ-ане стало некому преломить хлеб Тису и пустить по кругу его чашу. Ближайший родственник братьев Цго - ты, ли-Игэа. Мы просим тебя. Не отказывай нам.

Игэа отступил на шаг, покачнувшись и едва не упав.

– Не отказывай нам, - попросил старший сын кузнеца.

– Я - фроуэрец, - негромко сказал Игэа.

– Мы знаем это, сынок, - мягко ответила ему Тэлиай, - и это не повод для стыда, о сын реки Альсиач.

– Пусть и не повод, - отвечал Игэа, и его светлые волосы казались золотыми в отблесках пламени светильников, - но мне не разломить хлеб.

Он расстегнул плотный кожаный пояс, и правая его рука упала как плеть.

– Зачем вы отправляете Игэа на помост для казни?
– вдруг глухо спросил Миоци, полнимаясь от камня надгробия и выпрямляясь во весь рост.
– О, карисутэ - какие вы жестокие!

Он подошел к Игэа и стал рядом.

– Слушай, Гриаэ, - сказал Миоци, и его гигантская тень заплясала на стенах священный танец в пламени светильников, - слушайте все вы! Слушай, Тэлиай! Ты подтвердишь мои слова, если им здесь не поверят!
– он глубоко вздохнул.
– Мои родители были карисутэ, мой брат, покоящийся здесь - свидетель Тису, как вы говорите, мой дядя - странствующий эзэт, тайный жрец карисутэ, он преломляет хлеб и пускает по кругу чашу. Мне, а не Игэа, по праву быть вашим жрецом.

Он перевел дыхание, и обнял Игэа за плечи - бледного от волнения. Он ощутил, как все тело его друга била дрожь.

– Эалиэ, - сказал он так тихо, что слышать его могли только Игэа и Сашиа.

– О, сынок, - с безысходной тоской проговорила в тишине усыпальницы Тэлиай.
– О, сынок! Твоя правда, и тебе стоять на этом месте по праву и по справедливости... но ведь ты - не карисутэ, сынок. Мы не можем принять хлеб и вино из рук того, кто не верит, что Тису повернул Ладью вспять.

И она упала на колени и протянула руки к Сашиа. Гриаэ понял ее жест и закивал головой.

– Вот сестра твоя, Сашиа, дева Всесветлого! Она поддержит руку Игэа, она поможет ему преломить хлеб и пустить чашу по кругу!

– Да, пусть мкэн Сашиа встанет рядом с ли-Игэа!
– сказал старший сын кузнеца.
– О Сашиа, не откажи нам!

Миоци молчал. Они втроем стояли перед этими людьми - бедными ремесленниками и бывшими рабами. Вся усыпальница была полна народа - отблески пламени плясали в священном танце по их лицам, встревоженным и полным надежды. Все молчаливо ждали ответа.

– Да, я согласен, - сказал Игэа.

– Да, я согласна, - сказала Сашиа.
– Но ты, брат, останься с нами!

– Не уходи, Аирэи, - сказал Игэа.
– Не гоните его прочь!
– обратился он ко всем собравшимся.

На лице немого кузнеца появилась тень колебания. Но Тэлиай и Нээ взяли его за руки - и кузнец кивнул.

– Пусть останется с нами Аирэи Ллоутиэ, племянник ло-Иэ, белогорца и странника, - сказал старший сын кузнеца.

И Миоци - остался.

Молча смотрел он, как его друг и сестра молились вместе со всеми над священным хлебом и вином, как возглашал Игэа и как отвечали ему собранные здесь, в усыпальнице, люди. Молча слушал он, как благодарили они Тису, повернувшего вспять Ладью. А потом он взял свой кувшин с ключевой водой и сделал глоток. Только когда увидел он, как рябой Баэ, подобострастно улыбаясь, схватил Игэа за руку и начал целовать, жрец Всесветлого с омерзением и тоской отвел глаза.

– Иди, иди, Баэ, довольно, - ласково, но твердо сказал Игэа.

– Я тоже пришел, ли-Игэа, я стараюсь, я с вами заодно!
– лепетал Баэ.

– Да, да, умница, хороший мальчик - иди же к друзьям, порезвись, мой милый, - ответил Игэа, и Баэ, жуя кусок лепешки отошел с довольной улыбкой.

– Ты тоже думаешь про Огаэ?
– вдруг спросил его Миоци.

Игэа склонил голову в знак согласия. Миоци продолжал:

– Огаэ не вернет мне даже Повернувший Ладью вспять.

И снова сделал глоток ключевой воды.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

ЖЕРЕБЕНОК ВЕЛИКОЙ СТЕПИ.

Возвращение сына Лаоэй

Раогай не спала. Она смотрела на звезды, откинув полог у входа в хижину. Свет луны падал на пол и стены, на огромный лук, висящий над сундуком.

– Дева Всесветлого только тогда совершенна, когда она может взойти на Башню. Вся жизнь ее - уже не ее, но отдана Всесветлому. И в тот час, когда пришло ей время взойти на Башню, да придет к ней каждый и плачет перед ней, и она станет каждому сестрой и матерью, братом и отцом, и возьмет их печаль. Ибо жизнь в ней - уже не ее, но самого Всесветлого, и она шагает в его ладью добровольно, и в этом - тайна. Делает она то, что желает Всесветлый, и не может никак совершить, и непрестанно совершает. Ибо не как человек с человеком соединяется Всесветлый с девой, но открывает ей себя, как орел, покрывая ее крыльями, осеняя ее, сильный, и, совершенная, она живет жизнью не своей уже, а его. И умирает она, чтобы жить, и это - тайна. Кто шагнет в его ладью, кто познает тайну девы Всесветлого?