– Так он - человек?
– спросил снова Каэрэ, когда они закончили петь.

– И человек, и жертвенный жеребенок. Ты, конечно, знаешь историю о верном и неверном жрецах?

– "Если один неверен, то другой из них верен"? Я слышал, но не понял ее.

– Эта история толкуется так. Верный жрец - это сам Великий Уснувший. Когда никто на земле не верен, он приходит и сам становится жертвенным животным, чтобы земля была верна небу.

– Ты красиво говоришь, Эна, - сказал Каэрэ.
– Где ты учился?

– Степняки учили меня ставить юрты, - задумчиво сказал Эна, - пасти коней. Учили, как не потеряться в степи в буран. Старый белогорец, ушедший в поисках Великого Уснувшего в степь, научил меня древнему искусству оживлять кости больных людей. Но о Великом Табунщике я узнал впервые от девы Всесветлого у водопада. И еще знаю то, что нельзя рассказать, но то, что сам Великий Табунщик открыл мне, - отвечал Эна.

– Посмотри!
– вскричал Каэрэ в тревоге.
– Это же Лэла - там, наверху! И Огаэ! Как они изловчились забраться сюда раньше нас?

– Эна, Эна!
– девочка в синем платье бежала к ним навстречу.
– Циэ сказал, что, когда Великий Табунщик был маленький, то он лепил из глины маленьких птичек... и лошадок... и они оживали!

– Это, быть может, и правда, - серьезно ответил Эна, протягивая к ней руки.

– Эна, а еще Циэ говорил, что Великий Табунщик, когда был маленький, убивал тех детей, с которыми он играл, когда они его обижали, - добавил стоящий позади Лэлы Огаэ.

– Это - неправда, - твердо сказал Эна.
– Это выдумка степняков. Не надо верить всему, что говорят о Великом Табунщике.

– А как же узнать о нем?
– продолжал спрашивать Огаэ.

– Надо сердцем знать, какой он, - ответил Эна и улыбнулся.
– Ты научишься когда-нибудь... В степи много небылиц говорят о Великом Табунщике... Никогда он не убивал и не убивает, каждый, кто его встретил, это понимает.

– Но это же страшно - встретиться с ним?
– упорно спрашивал и спрашивал ученик белогорца.

– Да - страшно. Жеребенок Великой Степи велик и страшен, потому что он - живой. Когда он взирает на человека своими дивными, прекрасными очами, полными любви и страдания, от его взора гибнет смерть. И если ты пропитан смертью, то встреча с Великим Жеребенком полна боли, потому что он уничтожает своим взором смерть в тебе, поворачивает Ладью вспять.

– Я бы перетерпел эту боль, - серьезно сказал Огаэ.

– Ой, чуть не забыла!
– завопила Лэла.
– Мы там видели Каэрэ, он нарисован на скалах!

– Он не нарисован, Лэла, - поправил Огаэ девочку с видом старшего брата.
– Там, на скалах, выбиты изображения многих людей, а один, самый главный - похож на Каэрэ.

– Самый главный, говоришь?
– попробовал засмеяться Каэрэ. Он посмотрел на Эну - на лице того не было и тени улыбки.

К ним тем временем взобрался запыхавшийся Циэ.

– Вниз ходи делай! Опасно здесь ходи делай!

– Зачем ты оставил Аэй одну?
– строго спросил Эна.

– Город проклятый, скалы проклятые, не ходи делай туда!
– не обращая внимания на слова Эны, продолжал Циэ возбужденно.

– Циэ, забери детей и иди к Аэй, а мы с Каэрэ пойдем дальше, - отвечал ему Эна. И в повороте его головы с разметавшимися огненными волосами, и в орлином профиле было что-то такое, что Циэ смолк и перестал махать руками.

Эна шел вперед уверенными шагами, Каэрэ следовал за ним. Черная и рыхлая земля сменилась твердым камнем. Тут и там валялись обломки глыб - многие из них были с надписями из странных букв, отдаленно напоминавшие те, которые были в свитке Огаэ. Некоторые скалы несомненно, были стенами домов - Эна и Каэрэ шли через город. Они миновали беспорядочно лежащие глыбы и оказались перед высокой стеной. Ветру не удалось до конца стереть на ней изображения тысяч людей - мужчин, женщин и даже детей - кто был на руках у матери, кто-то стоял рядом с отцом. Люди обступали место диспута. Спорили трое: один был одет, подобно Миоци, по-белогорски (с тех пор традиции Белых гор мало изменились!), другой - с вышивкой на рубахе, как у семьи Зарэо, аэолец. А третий, стоящий в центре, одетый в рубаху и плащ странника, словно Иэ, смотрел в сторону собравшихся людей, в сторону Эны и Каэрэ, делая призывающий жест.

– О-ох, - выдохнул Каэрэ и сел на землю.

Эна молчал.

Теперь, когда его подобранный в буран гость отрастил бороду за время странствий, сходство между ним и древним портретом было несомненно.

Каэрэ поднял ладони к лицу, закрывая ими глаза. Эна стоял рядом, ничего не говоря. Так прошло много времени.

Перед глазами Каэрэ появлялись и исчезали бурная горная речка, резиновая лодка с веселыми гребцами, он снова слышал удивленные и испуганные возгласы его товарищей, звавших словно издалека, через толщу воды - "Виктор! Виктор!" - но глухая, плотная стена воды накрыла собою все, и в ней не было ни опоры, ни воздуха, чтобы вздохнуть. И когда торжествующая жидкая смерть была разлита кругом, как густой, осязаемый туман, тогда в его беспомощные раскинутые в стороны ладони ткнулась чья-то сильная спина - раз, другой, третий - пока он не догадался на нее опереться. Тогда спасающее живое существо понесло его вверх из недр моря - вверх, где не было ни речки, ни скал, ни друзей, ни лодки, а лишь бескрайняя морская гладь, над которой восходили звезды незнакомых созвездий. Дельфин бесшумно нес на себе его, бессильного и обмякшего - нес на своем, гладком, сияющем, словно раскаленная медь, в лучах заходящего солнца, теле. Была тишина, но кто-то с берега, где у маяка пасся буланый конь, все кричал: "Виктор! Виктор!".

– Виктор - это твое настоящее имя?
– спросил Эна.

Очевидно, Каэрэ начал грезить наяву.

– Да, - ответил он. Что ему еще оставалось?

– Ты из-за моря?

– Да...
– кивнул он головой.
– Мне надо побыть одному, Эна, - вдруг решительно крикнул он, вскакивая на ноги и бросаясь куда-то за рассыпающиеся стены-скалы. Он боялся, что Эна последует за ним, и притаился, спрятавшись в глубокой расселине скалы. Но шагов странного степняка не было слышно.

Осторожно приподняв голову над пыльной поверхностью известняка, испещренного диковинными буквами и перекрестьями, Каэрэ увидел, что Эна медленно спускается в долину.