— Я добавлю это в список его обязанностей. — Генри усмехается, глядя на беспорядок. Он знает, как я ненавижу любую работу по дому.

— Возможно, мне придется одолжить у тебя чемодан, чтобы просто довезти все это домой. Я не представляла, сколько одежды купила.

— Они в шкафу в прихожей. — Генри уже на полпути к выходу из спальни, когда останавливается, нахмурившись. — Почему бы тебе просто не оставить это здесь? В левой части гардеробной должно быть немного места.

— Правда?

— Ага. Тебе не стоит ограничивать свои вещи чемоданом, когда ты в Нью-Йорке. — Он внимательно смотрит на меня. — Оставляй все, что захочешь. Зубную щетку, бритву... что угодно.

Он выходит из спальни, а у меня внутри все переворачивается от волнения.

***

Генри проверяет часы на запястье, хотя часы на плите рядом с ним показывают правильное время. Генри пунктуален до невозможности.

И вечно торопится.

— Я позвоню тебе, когда приземлюсь. — Он хватает свой телефон и MacBook. Его багаж уже унес вниз коридорный.

— Постой! — Я обегаю остров, чтобы обнять его.

— Мы уже это делали.

Я смотрю на него.

— А теперь делаем снова.

Он сжимает зубы.

— Ты же знаешь, я ненавижу долгие прощания.

— А я ненавижу прощаться с тобой, точка.

— Что ж, если только ты не летишь со мной в Испанию, мы не можем этого избежать, не так ли?

— Я бы хотела, но не могу. Ты же знаешь. Пока мой отец не поправится настолько, чтобы самостоятельно передвигаться.

— Знаю. Но мне это не нравится, — говорит он своим обычным холодным тоном. Теперь я понимаю, что это его способ справиться со своими эмоциями.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы поправить прядь его волнистых каштановых волос. Идеальный Генри Вульф должен потратить добрых пятнадцать минут, чтобы уложить их таким образом. Взъерошенный вид, с которым он просыпается? Не менее сексуален, но его никто не видит, кроме меня.

— Как только мой папа встанет на ноги, я вся твоя. Обещаю.

Он прищуривается.

— Когда я захочу?

Я приподнимаюсь на цыпочках, чтобы провести носом вдоль линии его челюсти, его слабого места.

— Когда захочешь.

— Где я захочу?

Я приоткрываю губы, чтобы ощутить легкий вкус его кожи.

— Где захочешь.

— Разве ты не должна вернуться к учебе? — спокойно спрашивает он, словно это никак на него не влияет. Но его учащенное дыхание выдает его.

— Я бросила колледж, помнишь? — У меня остался один год в христианском колледже «Нортгейт» в Чикаго. Сначала я отложила его из-за несчастного случая с папой. Теперь? Если честно, это больше связано с Генри. Я знаю, что это неправильно и глупо, что мое образование важно. Я просто не вижу себя пробирающейся через сугробы с рюкзаком книг или отдающей все внимание учебе, когда рядом этот отвлекающий мужчина.

Он усмехается.

— Я думал, ты рассматривала заочное обучение?

— Рассматривала. Я начинаю два курса на следующей неделе. Джед тоже выбрал их. Мы будем учиться вместе.

— Отлично. — Генри хмурится. — Смотри, чтобы у этого придурка не возникло каких-то идей.

— Не забывай, что придурок — причина, по которой я смогла поехать с тобой во Францию.

— Потому что твоя мать не позволила мне нанять помощников для фермы.

— И никогда не позволит. Кроме того, Джед понимает, что нам лучше остаться друзьями. — Я прижимаюсь к нему и чувствую, что он возбужден. — Он знает, что я к тебе чувствую.

Генри закрывает глаза и мягко требует:

— Скажи это.

Я не говорила этих слов с той ночи. Но его просьба придает мне смелости. Я приподнимаюсь на цыпочках, мои губы тянутся к его уху, чтобы прошептать:

— Я безумно люблю тебя, Генри Вульф. Я не могу перестать думать о тебе. Хотеть тебя. Нуждаться в тебе. В каждой части тебя.

Его ответный выдох долгий и тяжелый.

Я опускаюсь, чтобы расстегнуть его ремень и молнию.

— Эбби, мой самолет ждет, — напоминает он мне с болью в голосе.

— Я быстро, обещаю, — бормочу я, опускаюсь на колени и снимаю с него брюки и трусы, обнажая его напряженную длину. Именно так, когда мои пальцы впиваются в его обнаженные бедра, а мой рот полностью контролирует его удовольствие, Генри наиболее уязвим.

Я провожу языком по гладкой нижней стороне его члена от основания до головки, вызывая глубокий стон. Я дразню его еще несколько долгих мгновений, обводя кончиком языка чувствительную головку, ощущая солоноватость, которая начинает выступать, прежде чем он стонет во второй раз.