Мама ставит лейку и осторожно спускается по шатким ступенькам. Ее дыхание все еще тяжелое, но я вижу небольшие перемены в ней. Мешки под глазами не такие заметные, лицо не такое одутловатое.

— Ты же слышал врача, Роджер! Твое легкое восстановлено только на семьдесят пять процентов! А ты носишься на этой штуке на сверхзвуковой скорости!

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щеку, и шепчу:

— Просто помни, все это из-за любви. — Я вылезаю из гольф-кара. — Привет, мама! — произношу я как можно более спокойным тоном.

— Привет, малышка. Иди сюда. — Она обнимает меня и прижимает к себе так крепко, словно между нами не происходило ничего необычного. — Знаешь, подарить ему эту штуку, чтобы он мог разъезжать повсюду, было не самой лучшей идеей.

— Уверена, ему нужна свобода.

Словно в подтверждение моих слов, он дает задний ход и уезжает, крича нам через плечо:

— Поеду соберу кукурузу на ужин!

— Ты перевернешься! И что тогда? — кричит ему вслед мама.

— Я прослежу, чтобы он не перевернулся, Бернадетт! — Джед бежит через поле, и папа притормаживает ровно настолько, чтобы тот успел запрыгнуть.

Она качает головой.

— Видишь, с чем мне приходится мириться? Этот мужчина пытается довести меня до сердечного приступа!

Я прикусываю язык, прежде чем напомнить ей, что она сама чуть не довела себя до сердечного приступа. Или, по крайней мере, до чего-то очень похожего.

— Ну, и как тут у вас дела?

— О, с чего бы начать...

Я поднимаюсь следом за мамой по ступенькам на кухню, пока она тараторит обо всех и обо всем, словно меня не было два года, а не две недели. Такая-то беременна, такая-то разводится.

— О! — восклицает мама и затем замолкает, словно боится сказать. — Селеста сказала, что Джед в последнее время много общается с Лорой Локс.

— Правда? Это хорошо. Помню, в школе она казалась милой. — Она была на пару лет младше нас.

— Полагаю, да. — Мама неодобрительно фыркает и начинает промывать кочан салата-латука в раковине. Правда в том, что даже если бы Лора Локс была святой, мама, вероятно, все равно бы не одобрила.

— Генри просил передать благодарность за цветы.

Повисает необычайно долгая пауза, словно мама обдумывает, как ответить.

— Да, что ж... это меньшее, что мы могли сделать после того, как он помог нашей семье. — Она начинает складывать листья салата в миску, повернувшись ко мне спиной.

Я улыбаюсь.

Да, это определенно начало.

— Образцы будут готовы к завтрашнему дню?

Я быстренько пробегаюсь глазами по всем формам, что заполняла последние три дня.

— Думаю, да.

— Отлично! Тогда я сама заеду и заберу.

— Что? —хмурюсь я. — Нет, я в Пенсильвании. Это слишком далеко от Нью-Йорка.

— Oui. Я приеду. — У меня в ухе звучит бархатный голос Марго.

— Я могу просто отправить их курьером.

— Нет, я хочу посмотреть твою мастерскую. Хочу увидеть, где искусная Эбигейл создает свои piece de resistance1. Это должно быть нечто особенное.

Я окидываю взглядом пыльную мастерскую в амбаре столетней давности, где хранится наше оборудование, а затем себя — грязный порванный фартук, надетый поверх толстовки.

— Уверяю тебя, тут нет ничего впечатляющего.

— Не может быть. Скинь мне свой адрес.

— Но…

— Я вылечу утром.

Черт. Она говорит серьезно. И ее не остановить. Блин.

— Во сколько?

— Скажем, в одиннадцать. — Ее мелодичный смех звучит у меня в ухе. — Но ты же меня знаешь.

— Да… пожалуй. — У папы завтра физиотерапия в городе, а на обратном пути он собирается поужинать с кузенами. Мама будет с ним.

Так даже лучше.

***

— Как там в Барселоне?

— Много дел, невыносимо жарко, но продуктивно. Если честно, я весь день провел на телефоне, разбираясь с прессой из-за закрытия золотого прииска. Они рвут меня на части.

— Да, я читала. — Кажется, каждый интересуется, что же станет с состоянием Вульфов. Похоже, это впервые с момента основания, когда золотой прииск Вульфов закрывается, и после смерти Уильяма Вульфа слухов о причинах пруд пруди. — Скотт делал какие-то заявления?

— Пока нет. Полагаю, его адвокаты велели ему помалкивать. Этот идиот, наверное, даже не понимает, что за некоторые его выходки можно угодить в тюрьму. Он должен бы благодарить меня за то, что я взял все на себя, но…