— Я разозлилась просто — спасу нет. Терпеть не могу, когда так себя ведут! Как будто вместо аристократа прислали какого-то…

— Да все они, в своей Москве, какие-то…

— И не говори! В Сибири — самый цвет Российской аристократии!

— Конечно! Ты и я ведь тут, в Сибири.

Настроение стремительно поднялось. Мы отыскали кучера, который проспал всё веселье, но зато был полон сил. Запрягли коней и поехали восвояси домой. Белодолск ждал нас. Чтобы мы приехали и дали ему свет.

По дороге домой я уговорил Татьяну не писать никаких писем и отцу не советовать. Она упиралась часа два, потом нехотя уступила. Сказала, что просто марать не хочет свои белые сибирские рученьки из-за всяких там… Московских.

— Тем более, — сказала она, мрачно глядя на пролетающие мимо ёлки в треугольных платьях, — их и без наших писем отчехвостят так, что мало не покажется.

На том и порешили. Фёдору Игнатьевичу выдали самую усечённую версию событий: приехали, заночевали, подписали, уехали. А обрез — ну что обрез? На дороге валялся, никому не нужный — вот и забрали себе. Чего добру пропадать.

Так бы всё и сошло, но через сутки вышли «Последние известия» с заголовком на передовице: «Соровский спасает источник и московских магов!». На подпись я даже смотреть не стал.

— Диль, напомни мне список дел, пожалуйста.

— У тебя, хозяин, в списке всего одно дело: отлупить Кешу.

— Этим мы сегодня и займёмся. Он думает, что может вечно водить меня за нос. Он думает, что может от меня скрыться. Но он не может! Раздобудь мне карту Белодолска, Диль. Да покрупнее. Чтобы все дома были видны.

Пока Диль искала карту, я сходил в клуб, где встретился с Аляльевым и рассказал ему о наших успехах. Аляльев пришёл в неописуемый восторг и сказал, что, со своей стороны, с администрацией вопросы тоже порешал. Можно начинать тянуть магическую линию к Белодолску.

— Я вам готов дать честное офицерское слово — а я в прошлом офицер! — что к лету вы этот город не узнаете! В нём не останется тёмных углов.

— Может, всё-таки немного оставить? Я, знаете ли, считаю, что свет сильно переоценён. В темноте спать гораздо легче, да и полезнее.

Хотел рассказать про мелатонин, но постеснялся. Вдруг тут слов таких не знают. Спалюсь, как Штирлиц на субботнике.

— Немного оставим, — снизошёл Аляльев. — А Москве всё же нос-то утрём! Вот ручаюсь: года не пройдёт — приползут к нам перекупать технологию. Надо, кстати говоря, Александр Николаевич, патент оформить на всё это вам. Да и мне. Вам — на саму идею светящихся алмазов, мне — на всё остальное. А то ведь, знаете, как бывает…

— Да уж, бывает всякое. Куда подаваться по поводу оформления?

— В патентное бюро, разумеется. Это — в Москве. Процедура долгая, но того стоит. Потребуется полнейшее и детальное описание процесса, а также желательно приложить рабочий экземпляр. Адрес я вам, вот, напишу.

— Хорошо, завтра отправлю.

— Так быстро? Вы торопите события, Александр Николаевич, там писанины — на неделю.

— Моя помощница пишет очень быстро.

— Ну… Ну, повезло вам с помощницей, что тут скажешь. А может, она и мне, про мою часть идеи тоже напишет?

— Запросто.

— Чего мне это будет стоить?

— Пообщайтесь с сыном.

— Прошу прощения?

— Со Степаном. Вы ведь с ним мало времени проводите?

— Почитай что совсем не провожу… Он взрослый мужчина и…

— Ну так скажите ему, пусть вам в этом вот деле поможет. Или съездите с ним на охоту.

— Я, право, не такой уж охотник… А почему вы этот разговор начали?

— Вижу я, гложет его что-то. Тяжело парню. Не знаю… Может, влюбился безответно.

— Вы полагаете?

— Предполагаю. Оно ж знаете, как бывает, по молодому делу. Грустил-грустил, а потом…

— Ой, и не говорите… Как себя вспомню… Я аккурат в его годы из-за одной, не к ночи будь помянута, чуть пулю себе не пустил.

— Ну вот, видите — у него ещё и наследственные склонности.

— Поговорю. Непременно поговорю. А кто… Как вы полагаете, это могла бы быть…

Предположение Аляльев-старший высказать не решился. Но я его понял и кивнул.

— Да, у них с Татьяной как будто бы было некое взаимопонимание. Однако она решила вот так вот, и Степан, как настоящий порядочный человек, принял ситуацию. Но сердечной боли ему это не убавило, как вы понимаете.