— Да это только раз было…

— Ну, вам всем, кажется, этого раза хватило за глаза.

Тут Афанасий Рафикович совершенно сник, замямлил про письмо, и что ничем-то он мне, бедному, помочь не в состоянии.

В принципе, я его, конечно, понимал. Ставить какую-то неуставную магическую приблуду на охраняемом правительственном объекте — это идея сомнительная, как ни крути. Брать за такое ответственность не хочется совершенно. Однако я не мог отделаться от мысли, что с Дмитрием Григорьевичем, взломщиком и налётчиком с потёкшими мозгами, мне гораздо больше нравилось иметь дело. Может, зря Диль узнала о сидящих в подполе учёных? Не знала бы и не знала. Узнали бы всё потом, из газет… Эх, жестокий я какой. Очерствела душа, старость не радость. Да и зима ещё эта… Холодная.

И тут из-за печки вылезла она. Злая, невыспавшаяся, растрёпанная, во вчерашней одежде и прекрасно всё это сознающая, отчего злящаяся ещё сильнее. Её глаза полыхали не хуже, чем вчера у Коли, только не синим, а красным. В правой руке она держала обрез, который по всегдашнему отечественному головотяпству у нас не отобрали.

Афанасий Рафикович вздрогнул и попятился. Весь эффект, который Танька имела в виду, пришёлся ровнёхонько туда, куда и целил. А именно — в Афанасия Рафиковича.

— Послушайте, вы! — Танька ткнула стволом в грудь несчастному учёному. — Вы имеете представление, с кем сейчас говорите?!

— Я… Я имею, да, конечно же, но, простите…

— Нет, не прощу! Перед вами распинается человек, на чьей земле расцвёл этот ваш изумительный источник. Один из немногих в Российской Империи специалистов по магии мельчайших частиц, которая скоро преобразит весь мир и позволит ему сделать гигантский шаг вперёд по всем направлениям одновременно! Он людям жизни спасает чаще, чем вы завтракаете! А я — Татьяна Соровская, дочь Фёдора Соровского, ректора лучшей магической академии Белодолска, жена Александра Николаевича! Хотите писать в Москву? Что ж, пишите! Да только мой отец тоже отправит письмо, и оно дойдёт куда как быстрее вашего. И в нём будет всё. Как вы, маги-аристократы, без боя сдали кучке негодяев объект, имеющий важное стратегическое значение, позволили упечь себя в подпол и не предприняли даже малейшей попытки побега! И письмо это будет подкреплено полицейским рапортом. В котором будет упомянуто и то, что лишь благодаря Александру Николаевичу источник удалось отбить, и что лишь благодаря ему же вы все остались живы, это не говоря о том, что именно он отыскал похищенные из банка деньги! А вы — ВЫ! — после всего этого смеете чинить ему какие-то препятствия, торговаться с ним — с человеком, которого даже ногтя на мизинце не стоите! Столичные маги опозорились на весь Белодолск! Да вы всем скопом отправитесь на каторгу до конца дней своих — и поделом!

Афанасий Рафикович заплакал. Натуральным образом из его глаз потекли слёзы. Губы задрожали, как у обиженного ребёнка. Увидев это, Татьяна растерялась совершенно и выразила это убойным образом. Плюнула куда-то под ноги учёному и вышла из избушки прочь. Дверь за ней закрылась.

— Это она имеет в виду, что теперь, когда вы изволили распустить нюни, она считает ниже своего достоинства говорить с вами, находиться в одном помещении, дышать одним с вами воздухом и даже позволять плевку своему входить в соприкосновение с вами, — расшифровал я. — Сильно разозлилась. Наверное, сегодня даже целоваться не станет, я ведь с вами тут остался. Побрезгует. Но к утру отойдёт, полагаю.

— П-п-полагаете, письма не напишет?

— Непременно напишет, как только вернёмся. Это она в отношение меня отойдёт, а вам — увы и ах, пощад не будет. Если по существу смотреть — ну действительно, куда это годится? Устроили тут какой-то детский садик. Ни бе, ни ме, ни кукареку, взрослых никого дома нет. И рад бы вам посочувствовать, да не получается. Взрослый мужчина, а вас девчонка девятнадцати лет до слёз доводит.

— У неё было оружие!

— Вы — маг! Какое оружие?!

— Я некромант… по образованию.

— Господи… Ладно, поедем мы. Душно тут у вас, во всех смыслах.

— Нет, погодите! Постойте. Ну… Ну, ладно, я готов взять на себя ответственность.

— Прекрасно, подпишите вот эти бумаги. Тут, тут…

— У меня тут, к сожалению, нет пера…

— Моё возьмите, вот, прошу.

— Чернила, впрочем…

— Я и чернильницу захватил, вот. Хорошо, в тепле полежать успели. А то вчера по приезде являли бы собой застывшую массу. Так что всё хорошо, что хорошо кончается.

— Вы, несомненно, правы… Вот, я подписал.

— Огромное вам, Афанасий Рафикович, спасибо. Штуковину эту, означенную, другие люди приедут ставить. Эту бумагу вам продемонстрируют. Вы уж будьте так любезны — не чините им препятствий, а то совсем некрасиво получится.

Попрощавшись с учёным, я вышел на крыльцо. Перед ним, как часовой перед охраняемым объектом, шагала туда-сюда Танька. Следом за ней, стараясь не попадаться на глаза, семенил енот. В его робкой повадке было столь много похожего на Афанасия Рафиковича, что я засмеялся. Танька остановилась и попробовала убить меня взглядом.

— Прошу прощения! Я всегда смеюсь, когда мне страшно.

Почему-то взгляд потеплел.

— Обрез тебе, кстати, идёт. Давай возьмём с собой. Внесём потом свой вклад в коллекцию Вадима Игоревича.

— Что там, этот? Так и плачет?

— Подписал всё. А чем дальше занимается — не знаю. И, если честно, знать не очень хочу.

— И правильно. Поехали домой!

— Поехали, конечно. Жена, ишь ты…

— Ну… Ну, я просто округлила.

— Ты у меня молодец. Настоящая валькирия.