— Ладно, сведите меня с Митричем.

Митрич не подкачал. Крепкий суровый мужик лет сорока, но обожжённое, обветренное обитое многими кулаками лицо делало его визуально старше. Он стоял в цеху, среди жарко пылающих печей, широко расставив ноги, как опытный моряк во время качки, пыхтел мятой папиросой и говорил. Вопрос был прост: можно ли сделать матовый шар. В ответ прозвучала целая речь. И впрямь — заслушаешься. Мелькнуло там одно важное для меня слово из двух букв, первая — «д», последняя «а».

— Отлично, — сказал я. — Значит, будет заказ. Чувствую, сработаемся.

Фёдор Игнатьевич с грустью и тоскою смотрел на то, как его бывший каретный сарай из дровяного превращается в угольный. Ну не любит человек перемен, что поделаешь.

— Недоумеваю, Александр Николаевич, над вашей природой. То вы месяц можете едва ли не без движения просидеть, а то за неделю чуть ли не собственный завод открыть норовите…

— Просто у меня чередуются маниакальные и депрессивные фазы. Наверное. Так-то я не специалист, а у вас хороших мозгоправов… Да чего там говорить, самый хороший мозгоправ на текущий момент — это я и есть.

— Лишь бы худого не вышло…

— Как по мне, лишь бы хорошее получилось.

На самом деле не было у меня никаких фаз, просто подсознательно испытывал чувство вины перед Танькой, которая и каникулы проводила, обложившись горой учебников. Такая неукротимая страсть даже немного пугала.

С одной стороны, было понятно, что свадьба для рыжей — шок и стресс, хочет, но боится, а потому, с одной стороны, торопится поскорее сдать экзамены экстерном, а с другой, не позволяет мне совсем уж ускорить процесс и уволиться. Каждый человек должен пройти свой путь, и ни к чему на этом пути стоять. Но из солидарности мне тоже хотелось сделать что-нибудь этакое.

Конечно, пришлось немного смирить амбиции. Праздничную иллюминацию по всему городу сделать к Рождеству — это что-то из области совсем уж неадекватного фэнтези. Поэтому я решил, как всегда, начать с себя. Украсить как следует дом, чтобы впоследствии экстраполировать блага на весь город, страну, а дальше — как получится. Главное, чтобы после того как покончим с домом, остальным уже занимались другие люди. Более умные и компетентные. А я в сторонке постою. Посижу, вернее. Лучше вообще полежу — с книжечкой какой-нибудь, не являющейся произведением искусства, а являющейся буквосодержащим продуктом.

Тем временем Фёдор Игнатьевич подал в газету объявление о найме. «Нужен мне работник: повар, конюх, плотник» — и далее по тексту.

Потянулись люди. Каждый раз, заходя в гостиную, я видел очередную испитую рожу, мечтающую заработать к праздникам. Фёдору Игнатьевичу никто не нравился, оно и понятно.

— Проще алмаз найти, чем хорошего слугу! — сетовал он, спровадив очередного соискателя, который, ко всему прочему, окатил мелькнувшую в дверях Татьяну похотливым взглядом.

— Действительно, — проворчал я, доставая завалившийся за сиденье кресла алмаз. — Может, не с того конца зашли? Объявление — это ж уже крайняя мера. По знакомым не спрашивали?

— Ещё бы не спрашивать. Спрашивал! Ни у кого нет кандидатов.

— А к Серебряковым обращались?

— Помилосердствуйте. После всех этих событий мне обращаться к Серебряковым — как-то совсем уж неудобно. Достаточно уже одного того удовольствия, что вы с Вадимом Игоревичем не перестреляли друг друга.

— Ладно, сам съезжу.

— Александр Николаевич!

— Ну что? Госпожа Серебрякова там вообще одна, в праздники, сын уехал — тоже, конечно, молодец, блин. Подумаешь, в шахматы продулся. В общем, женщина явно обрадуется, если кто-то приедет к ней в гости, откушает чаю с пряниками, выпросит слугу. Тань, поедешь?

— Поеду, а куда?

— К Серебряковой.

— Ох… Я даже не представляю, что мне стоит надеть.

— Да уж надень что-нибудь, не май месяц.

— Фр!

— Давай, десять минут на сборы. Фёдор Игнатьевич, мне тут должны шары привезти — вы получите, пожалуйста, и рассчитайтесь. И не пугайтесь: шары эти — матовые. Вы их где-нибудь тут поставьте, в гостиной. Я вечером всё устрою.

— Вот, полюбуйтесь, открытку прислал, — ворчала матушка Серебрякова, показывая нам почтовый прямоугольничек, на котором неизвестный художник акварелью талантливо изобразил некий город. — С Рождеством поздравляет. У меня этих открыток — целый альбом. Вадик праздников, по правде сказать, не любит, хоть и не говорит об этом — постоянно уехать норовит.

— Отчего же так? — спросила Татьяна, аккуратно, одними кончиками пальцев держа чашку с чаем.

— Ах, печальная история, печальное воспоминание… Отец его покинул нас в канун дня рождения Вадика. Иногда мне кажется, будто он думает, что, шатаясь по миру во все праздники, продлит мои дни вечно. Дети… Дети всегда остаются детьми, никто не взрослеет. Продолжают играть в свои игры, лишь повышая ставки, бросая на кон чужие судьбы, чужие жизни… Да, прошу простить, у меня в праздники тоже настроение не поднимается. Но вы, кажется, по делу?