Запах из прошлой жизни.

— Бункер типа «Щит-2М», — сказал я, заглядывая внутрь. Гримуар подсвечивал: лестница вниз, бетонные стены, аварийное освещение — мёртвое, обесточенное. — Два уровня. Верхний — техническое, нижний — капсульный зал. Ориентировочная глубина — пятнадцать метров.

Сергей встал рядом. Посмотрел вниз. Молчал — но я видел его лицо. Вот это выражение — я видел его один раз прежде: когда он рассказывал о своём бункере, о двенадцати капсулах, из которых восемь были разрушены и три пустые. Он помнил, каково это — спускаться в место, где лежат люди, которые могут быть живы. Или мертвы. И ты не узнаешь, пока не дойдёшь до конца.

— Пошли, — сказал он. Тихо, хрипло.

Лестница — бетонная, узкая, с металлическими перилами. Перила — ржавые, покрытые бурым налётом, но держат. Ступени — целые, без трещин: строили на совесть, строили на века. Так и вышло — триста лет, а бетон стоит.

Я шёл первым. Ночное зрение — на полную: подвал без единого источника света, абсолютная темнота. Для обычного человека — слепота. Для Витязя — серый полумрак, в котором каждая деталь видна так же чётко, как при дневном свете.

Верхний уровень. Техническое помещение — длинное, низкое, заставленное оборудованием. Генераторы — массивные, стальные, покрытые пылью и паутиной. Мёртвые. Системы жизнеобеспечения — трубы, фильтры, вентиляционные короба. Мёртвые. Пульт управления — экраны, кнопки, индикаторы. Всё — мёртвое, обесточенное, тёмное. Ни единого огонька, ни единого звука. Бункер молчал — как молчит гроб.

Или — как молчит спящий.

— Энергии нет, — сказал Сергей, проведя рукой по пульту. Пальцы оставили борозды в толстом слое пыли. — Генераторы сдохли. Давно — может, сто лет назад, может, двести. Без топлива…

— Капсулы автономны, — напомнил я. — Собственные источники — рассчитаны на пятьсот лет минимум. Если конструкция не повреждена — они работают независимо от бункера.

— Если.

Мы спустились ниже. Ещё одна лестница — короче, круче. И дверь. Тяжёлая, стальная, герметичная. На ней — надпись, трафаретная, чёрной краской по серому металлу:

«КАПСУЛЬНЫЙ ЗАЛ. ДОСТУП: УРОВЕНЬ 3 И ВЫШЕ. ПРОТОКОЛ ДЕКОНТАМИНАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЕН.»

Протокол деконтаминации. Я усмехнулся. Триста лет назад — перед входом в этот зал — я бы провёл двадцать минут в камере очистки, скидывая радиационный фон, меняя одежду, проходя сканирование. Сейчас — дёрнул замок телекинезом, и дверь открылась с протяжным, мучительным стоном петель, которые не двигались три века.

За дверью — капсульный зал.

И я замер.

Шестнадцать капсул. Два ряда по восемь, вдоль стен — как гробы в склепе. Горизонтальные, полуутопленные в пол, с прозрачными крышками из бронированного стекла. Стандартная компоновка «Щит-2М» — я видел такие в учебниках, на схемах, в тренировочных симуляторах. Но никогда — вживую. Мой бункер под Лысыми Холмами был другого типа — вертикальные капсулы, более новая модель.

Эти были старше. Проще. Надёжнее — потому что простое ломается реже.

Я прошёл вдоль ряда. Гримуар сканировал каждую капсулу, считывая показатели, выводя данные.

Первая — зелёный индикатор на панели. Тусклый, едва заметный, но — зелёный. Работает. Внутри — человек. Лицо за стеклом — мужское, молодое, спокойное, как у спящего. Датчики: сердцебиение — есть, слабое; мозговая активность — минимальная; температура тела — криогенная норма. Жив.

Вторая — зелёный. Жив.

Третья — красный. Мёртвый индикатор, тусклый, запёкшийся, как засохшая кровь. Стекло — мутное изнутри, покрытое налётом. Я не стал вглядываться. Знал, что увижу: мумифицированные останки, высушенные за века неисправной криосистемой. Гримуар подтвердил: отказ контура охлаждения, предположительно — 180–200 лет назад. Необратимо.

Четвёртая — зелёный. Жив.

Пятая — зелёный.

Шестая — красный. Мёртв.

Я шёл и считал. Зелёный, зелёный, красный, зелёный. Красный. Зелёный. Пусто — капсула открыта, пуста, стекло поднято. Внутри — ничего, только вмятина на ложементе, где когда-то лежал человек. Ушёл. Сам. Когда — неизвестно.

Вторая пустая — номер одиннадцать. Тоже открыта, тоже пуста.

Третья пустая — номер четырнадцать.

Красная — номер пятнадцать. Четвёртый мертвец.

Зелёная — номер шестнадцать. Последняя. Жив.

Я остановился в конце зала. Развернулся. Посмотрел на Сергея, который стоял у входа — и смотрел на капсулы с выражением, которое я не хотел бы описывать.

— Итог, — сказал я. Голос ровный, деловой. Эмоции — потом. Сейчас — факты. — Шестнадцать капсул. Девять — активны, люди живы. Четыре — отказ системы, необратимо. Три — пусты, люди вышли самостоятельно.

— Девять, — повторил Сергей. Слово далось ему с усилием — как будто оно весило тонну. — Девять живых Витязей.

— Девять.

Он прошёл вдоль ряда. Медленно, останавливаясь у каждой зелёной капсулы. Вглядывался в лица за стеклом — незнакомые, чужие, спящие лица людей, которые легли в эти коконы, когда мир ещё стоял, и не знали, что проснутся в пепле.

— Трое ушли, — сказал он, остановившись у пустой одиннадцатой. — Когда? Куда?

Гримуар дал частичный ответ: журнал капсулы одиннадцать — повреждён, но читаем фрагментарно. Открытие — примерно 90–110 лет назад. Автоматическое пробуждение — сбой таймера, преждевременная активация. Человек внутри проснулся, когда бункер ещё был запечатан. Открыл капсулу изнутри — аварийный рычаг. Вышел.