Сорок минут. Температура — плюс двадцать. Криоконтур — в режиме поддержания. Датчики: сердцебиение ускоряется — от десяти ударов в минуту к двадцати, к тридцати, к пятидесяти. Мозговая активность — растёт, пики, всплески. Она просыпалась. Медленно, тяжело — как человек, который выбирается из-под толщи воды.

Пятьдесят минут. Семьдесят ударов в минуту. Активность мозга — в норме бодрствования. Пальцы за стеклом дрогнули — правая рука сжалась в кулак.

Стекло капсулы начало подниматься — автоматически, по протоколу пробуждения. Медленно, с тихим шипением выравнивающегося давления.

Глаза открылись.

Серые. Витязьи.

И в них — ничего человеческого. Чистый, голый, первобытный инстинкт выживания — тот, который вшит в подкорку модификацией, тот, который не знает слов «друг» или «враг», а знает только «угроза» и «нет угрозы». И всё вокруг — незнакомое, чужое — классифицировалось как угроза.

Она двинулась — из капсулы, одним текучим движением, как кошка, выпрыгивающая из коробки. Быстро. Слишком быстро для человека, который минуту назад был заморожен: Первый Протокол активировался автоматически, и тело, ещё не до конца отошедшее от криосна, уже работало на форсаже.

Удар — кулаком, в мою грудь. Я успел поставить щит — телекинетический, плотный. Кулак врезался в барьер, и меня сдвинуло на полметра. Сильная. Очень сильная — физика третьего поколения, на Протоколе, без сдерживания.

— Спокойно! — Я не атаковал. Руки — раскрыты, без оружия. Аура — развёрнута, но не агрессивно: широко, спокойно, как маяк. Гримуар транслировал опознавательный код — стандартный, довоенный, «свой-чужой» Витязей. — Свои! Витязь-3М, Костров, позывной—

Второй удар — ногой, в бок. Мощный, хлёсткий. Щит выдержал, но я почувствовал, как внутри капсульного зала что-то дрогнуло — не физически, магически. Её аура разворачивалась — хаотичная, необузданная, как пожар в закрытом помещении.

Сергей — сбоку, мягко, без резких движений. Руки подняты, аура — тоже раскрыта, тоже с опознавательным кодом. Два маяка — два Витязя, оба говорят «свои» на языке, который вшит глубже слов, глубже мыслей.

Она остановилась. Стояла между нами — голая, мокрая от криожидкости, босая на ледяном бетоне, — и смотрела. Глаза метались: от меня к Сергею, от Сергея ко мне. Дыхание — рваное, частое. Руки сжаты в кулаки, мышцы напряжены до каменной твёрдости.

Потом — медленно, очень медленно — кулаки разжались. Пальцы расслабились. Дыхание выровнялось. Протокол — деактивировался: я видел это по ауре, которая из хаотичного костра сжалась до ровного, контролируемого свечения.

— Витязь, — сказала она. Голос — хриплый, сорванный, как у человека, который не говорил триста лет. — Какой… какой год?

— Триста тридцатый от Падения, — ответил я.

Пауза. Длинная. Она обработала информацию — я видел, как за серыми глазами работает мысль, быстрая, жёсткая, безжалостная.

— Триста тридцать лет, — повторила она. Не вопрос — констатация. Лицо — ничего не выражает. Голос — ровный, мёртвый. Но правая рука — та, что сжималась в кулак — дрожала. Чуть-чуть. Еле заметно.

— Я Костров, — сказал я. — Это Васильев. Мы — такие же, как ты. Проснулись раньше, в других бункерах. Мир изменился. Сильно. Но мы живы, и ты — жива.

Она посмотрела на меня. На Сергея. На капсулы — на девять зелёных огоньков и четыре красных. На пустые ложементы.

— Остальные? — спросила она.

— Девять живы. Четверо — нет. Трое — вышли раньше, около ста лет назад.

— Кто?

— Не знаю. Журналы повреждены.

Она кивнула. Потом посмотрела вниз — на себя, голую, мокрую, стоящую босиком на бетоне.

— Одежда? — спросила она. Голос уже спокойнее. Практичнее. Витязь приходил в себя — быстро, как и положено третьему поколению.

Сергей молча снял плащ и протянул. Она взяла — кивком, без слов. Накинула на плечи. Плащ, рассчитанный на массивного Витязя-2М, укрыл её до колен.

— Волкова, — сказала она. — Ирина. Позывной — «Тень». Взвод «Щит», второе отделение.

Взвод «Щит». Тот самый — Корнеева. Его люди.

— Полковник Корнеев, — сказал я. — Ты его знаешь?

Её глаза — впервые за всё время — изменились. Что-то мелькнуло — не эмоция, глубже. Узнавание.

— Командир, — сказала она. — Корнеев — мой командир.

Мы дали Ирине двадцать минут. Двадцать минут — на то, чтобы одеться в запасной комплект из моего рюкзака, выпить воды, съесть полоску вяленого мяса, задать десять вопросов и получить десять ответов. Каждый ответ — как удар: магия, средневековье, княжества, Скверна, «Наследие», охота на Витязей. Триста тридцать лет истории — за двадцать минут.

Она слушала молча. Не перебивала, не переспрашивала. Обрабатывала — я видел это по глазам, по тому, как они сужались на ключевых моментах. Профессионал-разведчик. «Тень» — позывной не случайный.