С большой неохотой, но под напором улик — пленки и дневника Двугорбова, а также новой версии Горшкова о способе убийства — прокурор подписал постановление о продлении срока содержания подозреваемого под стражей в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела с условным названием «Поцелуй смерти».

На пленке была записана только Полокова, ее голос, то четкий, внятный, то глухой, невнятный: отдельные слова, краткие фразы, похожие на ответы. Вероятно, Двугорбов, задавая вопросы, отключал запись. Были фразы, очень напоминающие повторение чужих: я дочь Сатаны, шестого октября — праздник Сатаны и другие.

Все эти фразы присутствовали и на пленке Сенцова. Двугорбов резонно заметил по этому поводу: «Теперь, надеюсь, вам ясно, что это маниакальный бред больного человека?» Насчет записей опытов с осами и крысами ответил коротко: «Да проводил, но ничего не вышло». Действительно, заключения о результате опытов в тетради не было, запись обрывалась. Двугорбов вел себя твердо и уверенно, без малейших признаков растерянности, колебаний или страха. Зато Горшков начал сомневаться, не ищет ли он черную кошку в темной комнате, зная, что там ее нет, но из упрямства предполагая: а вдруг?

Днем верный Сеня, вечером сам Горшков, а в выходные дни — оба вместе, они начинали все сначала, с первого обнаруженного трупа. Теперь, имея в наличии даже двух предполагаемых убийц, они опрашивали с предъявлением фотографий всех жильцов дома — о женщине, мужчине и о «Жигулях» темно-серого цвета, которые могли быть замечены возле дома в промежутке между полуночью и тремя часами ночи. С каждым днем Горшков терял уверенность в своей версии. Как-то он позвонил Сенцову, возможно, хотелось хоть немного дружеского сочувствия. Но — увы! — голос Павла бы холоден и сух.

— Ну, твои проблемы, ты и разбирайся. Я вот увольняюсь, отпуск не дали, а я деньжонок прикопил немного, настроился в круиз по Средиземному морю податься. Говорят, все в отпуск хотят, октябрь — прекрасный месяц. Но я-то — не все! Я уже и насчет путевок договорился.

— Не один едешь? — зачем-то спросил Горшков, хотя ему сильно хотелось грохнуть трубку на рычаг: будто не Павел, а какой-то ублюдок попал на связь.

— Да, есть мечта, может, и неосуществимая.

— Не Ангелина ли? — вдруг с волнением спросил Горшков.

— Ты что, Горшков? С тобой все в порядке? Она же в дурдоме — неизлечимая, да еще и убийца.

— Извини, я думал, ты к ней отнесся по-человечески, ну, может, произойдет чудо.

— Допустим, — голос Павла прозвучал почти враждебно. — А ты бы стал жить с убийцей?

— Видишь ли… — начал было Горшков, но в трубке раздалось: пип-пип-пип.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не забывал Горшков и о деньгах, о которых говорила Ангелина своей последней жертве — Павлу Сенцову. Конечно, за три года их сто раз могли обнаружить жена Хозяина, его коллеги по бизнесу, при условии что они находились у покойного в квартире или на даче. Вряд ли Хозяин стал бы держать их в убогой комнате своей любовницы, куда могли свободно заходить сотрудники музея даже в отсутствие хозяйки. В квартире, правда, тоже рискованно: жена, дети и… воры. На даче? Ну а как туда забраться, на каком основании? Разве что инкогнито? Знать бы местечко, хотя бы зацепку какую-нибудь…

И не до Марины было Горшкову, а нет-нет да вспоминалась ее милая, обещающая улыбка, ее прощальная фраза: «Значит — до встречи?» Сама не звонит, у нее дома телефона нет, на работу как-то неудобно. Да и с чем он к ней — с пустыми руками? Толчет воду в ступе топчется на месте… Может, и правда послушаться прокурора, отпустить Двугорбова — вся версия вилами на воде писана, признать виновной Ангелину Полокову — и дело с концом? Убитых не оживить, Ангелину не вылечить… Зачем тогда все это: его работа, он сам? Для Торжества Справедливости. Ах, как красиво. Как в кино. Аж противно. Тошно. Зато как прокурор его по головке погладит — и пожалеет, и приласкает, и отгулы даст, лишь бы с плеч долой паскудное дело. Как довольно будет ухмыляться Двугорбов тонкогубым ртом, косо прорезанным над длинным подбородком. Ну уж нет, дудки! Искать, искать! Ах, если бы он признался сам! Что его может заставить? И тут Горшкову пришла в голову идея.

Он едва не наизусть помнил обе пленки. И все же взялся еще раз прокрутить ту, что обнаружил в кабинете Двугорбова. Вдруг резануло слух: в уборной. Каким образом попало в запись это инородное слово? Не туалет — уборная. Сказанное с легкой заминкой. После него: шесть… шесть… шесть… Горшков задумался, не здесь ли кроется ключ к тайне клада, то есть спрятанных денег? Туалет — в квартире, уборная — на даче. Ага, он один такой умный! Уж Двугорбов вытряс бы из нее все, связанное с этим словом. Значит, не то. Но больше ни малейшей зацепки! Кроме этого неуместного слова. Была не была, и Горшков вдвоем с Сеней отправился за город — на дачу Хозяина.

Она принадлежала уже другим людям. В настоящее время они уехали в отпуск, и на даче жила их родственница — полуглухая бабка. Сеня остался в доме — распивать с ней чаи, а Горшков прошел в сад, к уборной. Обошел ее снаружи: будка как будка, мог бы Хозяин и покруче что-нибудь соорудить. Зажав нос, ступил внутрь. Предосторожность оказалась излишней: ожидаемого запаха не было. Витал лишь приятный душок хвойного дезодоранта. Вместо привычного «очка» стоял финский унитаз с крышкой. Ух ты, роскошь какая! Вся будка была деревянная, а внутри — покрытая лаком, пол тоже деревянный, лакированный. Горшков начал профессиональный осмотр помещения — с неизменной лупой.