Во время разговора Горшков все еще перебирал коробочки и флакончики, скорее машинально, чем с какой-то определенной целью, переставляя их с одной стороны на другую. Вдруг рука его замерла на весу. Он почувствовал, что коробочка в ней намного тяжелее, чем предыдущая — с таким же лекарством.

— В чем дело? — буркнул он себе под нос.

Упаковки на обеих, на беглый взгляд, были целы. Но, присмотревшись внимательнее, Горшков заметил, та, которая тяжелее, вскрывалась.

— Сеня, пригласи-ка главврача и кого-нибудь из медперсонала.

Во вскрытой в присутствии понятых коробке оказалась плоская кассета.

— Странное место для хранения кассет, не правда ли? — риторически вопросил Горшков, ни к кому конкретно не обращаясь.

Внезапно его охватил сыщицкий азарт, что бывало крайне редко — что-то вроде творческого вдохновения, если можно сравнить работу следователя с писательским трудом. Он определенно знал, что это не последняя находка; хотя ему не терпелось прослушать пленку, он решил продолжить поиски. Сеня следил за своим шефом горящим взором, догадываясь о его состоянии. В одном из стенных шкафов беспорядочной кучкой лежали деревянные пенальчики, похожие на школьные, а еще — на миниатюрные гробики. Горшков открыл один из них: внутри была натянута капроновая мелкоячеистая сетка. Под ней находились какие-то насекомые, вернее, их трупы. Когда он встряхнул пенальчик, трупы взметнулись вверх и упали неподвижно на дно. Взяв со стола скальпель, он надрезал сетку и вытряхнул содержимое гробика на чистый лист бумаги. Это были мертвые, уже изрядно высохшие осы.

— О черт! — выругался Горшков. — Это еще что такое? Зачем психиатру осы? Добывал из них яд? Делал лекарства?

— Евгений Алексеич, — робко встрял Сеня. — А если наоборот?

— Что именно? — Горшков посмотрел на него, и вдруг глаза его, как говорится, на лоб полезли.

— Начинял их ядом! — в один голос выкрикнули оба.

— Но как ты додумался, Сеня? — донельзя потрясенный, спросил Горшков.

— Но и вы догадались!

— Твой наводящий вопрос…

— А я вспомнил вдруг, что еще в детстве слышал. У нас в деревне сосед внезапно умер. Так отец как-то рассказал, что только осы могут переносить трупный яд, сами при этом не погибая. Зато ужалив после животное или человека, они тут же погибают вместе со своей жертвой. Такая оса и ужалила соседа.

Тут Горшкова осенило.

— Двугорбов — убийца! Сеня, мы должны пересмотреть все до единой бумажки, если даже и ночь придется провести здесь, но найти записи относительно этих опытов с осами. Я не сомневаюсь, что желаемого результата он добился опытным путем. Тут у него все условия, даже виварий в клинике имеется.

Теперь поиск был целенаправленным, и они могли переговариваться. Сеня, удивленный выводом Горшкова об истинном убийце, не вытерпел и спросил:

— Но каким образом? Ведь и ос могла использовать по его внушению Полокова.

Горшков неожиданно рассмеялся — легко и беспечно.

— Могла — будь она в здравом рассудке. Но мы не можем исключить возможность, что с ее диагнозом в любую минуту она не окажется в прострации или не совершит какое-либо непредсказуемое действие. А представь себе, что орудие убийства — оса, начиненная ядом. Создание, требующее тонкого, деликатного — сверхосторожного! — обращения. Она и для Двугорбова, психически здорового человека, представляла смертельную опасность. Ну-ка, выпусти ее нечаянно из-под контроля, то есть из рук, то есть из этой оригинальной клетки! С осами мог управляться только хозяин, что он и делал.

— Но когда и как?

— Есть у меня одно предположение… — задумчиво обронил Горшков и замолчал, разглядывая какие-то записи на немецком языке в общей тетради. — Слушай, Сеня, а ты по-немецки шпрехаешь?

— Учил в университете.

— Значит, и читать можешь. Посмотри-ка, — он передал напарнику тетрадь.

— Та-ак, — Сеня, пробегая глазами ровные мелкие строчки, перевернул несколько страниц. — Вы были, как всегда, правы, Евгений Алексеич. Это дневниковые, по датам, записи проведения опытов с осами и крысами.

— «Гип-гип, ура! — кричат дикари племени ням-ням, поймав очередного миссионера», — эту шутку Горшков произносил только в минуты наивысшего удовлетворения своей персоной, в смысле своей мозговой деятельностью. — А убийство Двугорбов совершал просто — до гениальности. Он следовал за Полоковой буквально шаг за шагом, возможно, выбирал жертвы заранее, изучал обстановку в течение одного-двух дней. Возможно, он не только психиатр, но и психолог одновременно. Это сходные профессии. После того как она «совершив убийство», а на самом деле лишь усыпив жертву снотворным, не оставляющим в организме следов, уходила, он, будучи наготове, входил и убивал уже по-настоящему. Скажем, прикладывал свою смертоносную осу к голове спящего. Вот откуда паралич мозга, а не сердца, и отсутствие следов укола. Попробуй-ка отыскать точку от осиного жала в волосах! Легче иголку в стогу сена. Это тебе не дыра от иглы.

— А потом?

— Он обгонял Полокову и дожидался на кладбище. Не забывай, у него машина.

— Вы гений, Евгений Алексеич!

— Увы! Это лишь предположения. И пленка, где возможно, записаны беседы Двугорбова с пациенткой, и дневник опытов — все это косвенные улики, а не прямые доказательства. Нужны живые свидетели. Чем больше, тем лучше. Вот теперь-то, Сеня, и начнется наша с тобой кропотливая работа, наши серенькие будни ради праздника Торжества Справедливости. Зови наших понятых!