— Вы мне понравились еще тогда, Павел Сенцов. Возможно, поведи вы себя иначе, мы с вами давно были бы где-нибудь на Таити.

— А что нам мешает сейчас воплотить ваши мечты в действительность? — не растерялся он и посмотрел на нее так нежно, как только сумел.

— Я очень богата. На все деньги Хозяин купил золотых изделий с бриллиантами. Я одна знаю тайник. Там такая тонкая проволока на тонком гвоздике…

— Но изделия, вероятно, тяжелы… — Сенцов затаил дыхание.

— Для страховки в стене толстый крюк. Но все равно нужно быть очень осторожным… Вы не оставите меня?

— Ну что вы, Ангелина, дорогая…

— Я чувствую себя здоровой, я не хочу возвращаться в больницу, я устала, этот врач, этот Сатана, они измучили меня… — ее глаза начали закрываться.

— Погодите, постойте, не спите, Ангелина! Где золото? — он тряс ее за плечи — бесполезно, она тяжелела, тогда он влепил пощечину. — Очнись, кретинка!

— Поди ты… дерьмо… в уборную… — И она, уронив голову на грудь, захрапела.

Он от злости и бессилия напился и тоже захрапел на тахте. Ангелина спала долго. Когда проснулась, с ней началась истерика, потом бред, потом прострация. В конце концов ему пришлось на своей машине отвезти ее в клинику и сдать.

Она его уже не узнавала. А у него почему-то застряли в мозгу последние слова: дерьмо… в уборную… Думал, думал и поехал на дачу. Едва сознание не потерял, когда трясущимися руками развернул сначала целлофан, потом какую-то непромокаемую ткань, потом пергамент — и засверкало перед глазами золото с бриллиантами.

— Эх ты, Павел Сенцов, неужели эти побрякушки так ослепили тебя, что про честь и совесть забыл? — сожалея, спросил Горшков.

— Было и это. Но больше — другое. Хочешь верь, хочешь нет, но я полюбил Марину, ведь она как две капли воды, похожа на Ангелину, которую я помнил все эти годы. И мне, как любому мужику, захотелось сделать ее счастливой. Разве она не достойна? А кому достанется богатство, добытое нечестным путем у нечестных людей? Государству? Так оно само — вор мирового масштаба. Слушай, Жек, отпусти меня, а? Оформи явку с повинной, добровольную выдачу… Черт с ними, с бриллиантами, Маришка без меня пропадет, — он смотрел на Горшкова с тоской и надеждой.

Конечно, Горшков мог пойти на служебное преступление ради доброго дела, ради Марины. В конце концов Павел отчасти прав. Он никого не убил, не обокрал. Можно оформить как выдачу клада. Липа, конечно, но при желании… А вот желания у Горшкова как раз и не было. Чего ради он должен помогать человеку, отбившему у него женщину? Правда, они даже не встречались с Мариной. Но могли бы встретиться. Она так на него смотрела… И кто знает, как случилось бы у них!

— Уеду я отсюда к черту на кулички, если Марина согласится. Прости, Жек, так случилось, виноват я перед тобой. Но и она меня любит. С моей-то мордой… — продолжал уговаривать Сенцов. — Честное слово, завтра же исчезну, затеряюсь в просторах нашей необъятной Родины. Ты никогда обо мне не услышишь, клянусь! Жек, ты честный, ты благородный, ты всегда добиваешься торжества справедливости…

Горшков сидел и млел, приятно слышать такие лестные слова от лучшего следователя в их городе. Правда, бывшего. Но и он, Горшков, не ударил в грязь лицом. Кто знает, не займет ли он место Сенцова в сердцах сограждан? Если тот исчезнет из города навсегда? У него не останется тогда соперников. И потом — почему бы действительно не проявить благородство по отношению к товарищу по работе, правда, бывшему.

— Знаешь, Сенцов, в чем-то ты прав. Морально ты преступник, а вот перед законом… Честно говоря, будь я судьей, у меня бы рука не поднялась вынести тебе обвинительный приговор. Но, к сожалению, судьи не позволяют эмоциям довлеть над разумом. Ты, по сути, остался с тем, с чем был. Поверь, деньги не прибавили бы счастья ни тебе, ни ей. Совет вам да любовь, — довольный собой, он протянул Сенцову руку. — Я отпускаю тебя. Распишись вот здесь, я потом отпечатаю текст о добровольной выдаче. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Сенцов, еще не веря в удачу, с чувством пожал протянутую руку.

— Спасибо, друг. До гроба не забуду твой благородный поступок.

— Двугорбов, ваше запирательство бессмысленно, поймите. Любой суд на основании тех фактов, которыми я располагаю, приговорит вас к высшей мере. На вашей совести несколько убийств. Только добровольное признание поможет смягчить вашу участь. Завтра мы начнем эксгумацию трупов, обреем им головы, и я уверен, что эксперт обнаружит на всех убитых в одном и том же месте след укуса осы и даже жало. А место знаете, какое? Верхняя часть затылка, точка, через которую яд мгновенно парализует мозг. Пришлось консультироваться с вашими коллегами. В общем, улик и фактов у меня на двоих таких преступников, как вы, хватит. То, ради чего вы затеяли свою поистине сатанинскую игру, потеряло смысл.

Двугорбов пошевелился, равнодушно, но чуть-чуть быстрее, чем обычно, спросил:

— Что именно?

«Ага, проняло», — с удовлетворением отметил Горшков, медленно стягивая белую тряпицу, которая, он заметил, уже привлекла внимание допрашиваемого.

— А вот что! — Как фокусник, одним эффектным жестом Горшков откинул тряпку: сверкнули бриллианты.

— А-а-а! — низко, по-звериному взвыл Двугорбов и кинулся грудью на стол.

Горшков нажал кнопку, вбежали милиционеры. Двугорбов был без сознания. Его усадили на стул, побрызгали водой. Горшков пересчитал камни, пересыпал их в коробку из-под папирос и убрал в сейф. Мертвенно-бледное лицо Двугорбова исказилось гримасой бешенства, но тут же черты разгладились в непроницаемую маску. После этого он открыл тусклые безжизненные глаза.

— Да, я все скажу. Дальнейшая жизнь не имеет смысла. Пишите.

Три часа с короткими перекурами вел Горшков допрос, но не ощущал усталости: его душа пела. После этого дела о нем пойдет молва как о лучшем следователе в городе. И все забудут о Павле Сенцове, грозе уголовников. Имя Горшкова отныне станет популярным и уважаемым. Когда-нибудь Марина услышит о нем и пожалеет о своем выборе. Подумаешь, инструктор по плаванию. А ныне — безработный.

Все оказалось почти в точности так, как он и предполагал. Через пролом в стене Двугорбов выносил спящую женщину на кладбище, где поил наркотическим зельем. Затем, как тень, пешим или на машине следовал за ней, переодевшись в обычный плащ и шляпу. Даже если бы они столкнулись лицом клицу, Полокова узнала бы своего лечащего врача, а не Сатану, роль которого он играл на кладбище.