— Господин Барбару, кажется, Шарлотта вас очаровала, — сказал неслышно подошедший к беседующим прокурор Бугон-Лонгре.

— Мне интересен всякий человек, искренне пекущийся о судьбах Франции, — вскинув голову, ответствовал Барбару. Он поклонился и поспешил к разодетой по последней моде даме, появившейся на пороге салона.

На следующий день Шарлотта стояла под раскаленным солнцем и печально взирала на марширующих по плацу волонтеров, собравшихся под мятежные знамена. Ей было стыдно, и она отводила глаза от жалкой кучки всего-то в тридцать человек пузатых буржуа и лощеных аристократов. Какое убогое зрелище!

— Я пойду, — пробормотала она и, сопровождаемая разочарованным взглядом депутата Барбару, направилась в сторону дома госпожи де Бретвиль.

Через несколько дней, 4 июля 1793 года, она отбыла в Париж. Дорогой, когда попутчики отправлялись в трактир промочить горло, она шептала:

— Я убью Марата! Он умрет, этот безбожник, которого боготворят плебеи. И смерть его станет началом возрождения Отечества!

НОЖ ДЛЯ МАРАТА

Жан-Поль Марат был болен. Таинственная кожная болезнь, терзавшая его уже несколько недель, доставляла ужасные мучения. Примочки не помогали. Коллеги-врачи разводили руками. Спасаясь от нестерпимого зуда, Марат погружался в ванну: теплая вода приносила облегчение.

Он угасал, но не сдавался — в работе искал исцеления. Поперек ванны по его распоряжению устанавливали широкую доску. Стянув голову куском ткани, чтобы сделать не такой невыносимой постоянную головную боль, Марат писал и редактировал. Несмотря ни на что, он продолжал выпускать свою газету «Публицист Французской республики», которая стала преемницей «Друга народа» — легендарного издания, которому Жан-Поль был обязан и своей славой, и своим прозвищем.

Утром 13 июля его на руках отнесли в ванну. Он потребовал бумаги и чернил, собираясь закончить начатую ранее статью.

Ближе к вечеру жена, Симона Эврар, передала ему письмо, пояснив, что это послание от молодой незнакомки, которая дважды за утро порывалась пройти к нему.

— Почему же ты не пустила ее, Симона?

— Врачи наказали оберегать тебя.

Марат развернул письмо. В нем говорилось, что подательнице сего известно о зреющем в одном из городов юга Франции заговоре и она готова назвать имена восемнадцати изменников.

— Я должен был выслушать ее, — посетовал Марат. — Если она снова появится, проведи ее ко мне. Обещаешь?

— Обещаю, — сказала Симона, отводя глаза.

…Как жаль, что ей пришлось выполнить обещание. Она пыталась вразумить девушку, которая не оставила попыток увидеть Друга народа, напоминанием о его нездоровье, но раздался голос мужа — и Симона посторонилась.

Наедине с больным Шарлотта Корде провела четверть часа. Она называла имена предателей: «Горса, Бугон-Лонгре, Барбару, Луве, Петион, Салль…» Марат записывал.

Симона Эврар ждала в соседней комнате, не желая мешать мужу в работе. Все было тихо, и вдруг она услышала не то бульканье, не то сдавленное рыдание, и следом — отчаянный крик Марата:

— Ко мне, мой друг!

Из дверей выскочила девушка и метнулась к выходу. Оказавшийся на ее пути комиссионер газеты «Публицист Французской республики» Лоран Ба, человек слабый, немощный, понимая, что иного способа задержать ее у него нет, схватил стул и ударил им девушку. Та упала. Лоран Ба навалился на нее. То же самое сделала подоспевшая служанка Жанетта Марешаль.

Тем временем Симона Эврар вбежала в ванную комнату. Марат был еще жив. Его голова откинулась на покрытый белой простыней край ванны. Из раны на груди, окрашивая воду в красный цвет, хлестала кровь. Хриплый клекот вырывался из горла.

…Весть о гибели народного трибуна мигом облетела Париж. Толпы горожан стекались на улицу Кордельеров. Опасаясь самосуда, власти вызвали усиленную охрану, и лишь после этого убийца была препровождена в тюрьму Консьержери.

Четыре дня спустя она предстала перед Революционным трибуналом. Приговор был единодушен. Обряженная в красную рубашку Мари Шарлотта де Корде д'Арман была обезглавлена.

Конвент и народ приветствовали вердикт.

ПЕРЕМЕНА МЕСТ

Миновал год. Термидорианский переворот все поменял местами. Якобинцы, прежде бессчетно отправлявшие на эшафот своих противников, сами взошли на него.

Прах Марата выбросили из Пантеона. Бюсты его, которыми украшались общественные места, были разбиты. Память — предана анафеме.

Зато Шарлотту Корде вознесли до небес. Поэты воспевали ее красоту, живописцы брались за кисть, чтобы запечатлеть на холстах ее образ. Содеянное ею из преступления превратилось в подвиг, которого так жаждала девушка с юга Франции.