Свет впереди стал шире. Не аварийный, а дневной. Серый. Грязный. Городской.

Мы вышли из бетонного горла в длинную прибрежную камеру под открытым небом. Сверху нависал ржавый каркас старой погрузочной рамы. Справа шёл сам рукав — широкая тёмная вода между бетонных стен. Слева — полузатопленная баржа, та самая, о которой говорила Анна.

И на секунду я просто застыл.

Потому что город наверху уже не жил обычной жизнью.

По дальнему берегу шли сирены. По мосту выше стояли машины стражи. На одной из стен старого склада мигал большой наружный экран. И на нём — моя фотография из личного дела. Та самая, где я ещё нормальный, без этой ночи на роже.

Сверху шла строка:

РОЗЫСК. ОСОБО ОПАСЕН. АРТЁМ КРАЙНОВ ЖИВ.

Гера аж присвистнул.

— О. Смотри. Поздравляю. Ты официально воскрес.

Я смотрел на экран и чувствовал внутри странную смесь.

Злость.

Облегчение.

И ещё что-то.

Как будто тебя годами держали в яме, а потом выволокли на свет и сказали: на, держи, теперь ты враг уже официально.

Голос внутри сухо заметил:

Статус внешнего реестра обновлён.

Признан активной целью.

— Спасибо, — сказал я.

— Всегда пожалуйста, — ответила эта зараза у меня в голове.

Анна спустилась последней и встала рядом, тяжело дыша.

— Вот и всё. Теперь ты не мертвец по бумагам. Теперь ты проблема публично.

— Ты говоришь так, будто это подарок.

— Для тебя — да. Для меня — скорее конец тихой жизни.

— Была тихая?

Она посмотрела на экран, где снова крутился мой снимок, и усмехнулась без радости.

— Не настолько.

Баржа стояла у дальнего края камеры. Между нами и ней шёл узкий сервисный мост. Старый. Скользкий. А по противоположному берегу уже двигались фигуры в сером.

Они нас пока не видели точно. Но это был вопрос минут.

— На баржу, — сказал я.

— Погоди, — отрезал Борисыч.

Он показывал вверх.

По мосту над рукавом ехала ещё одна машина стражи. А за ней — чёрный бронекатер по воде. Небольшой, но быстрый. И шёл он как раз сюда.

— Не успеем, — сказала Вера.

— Успеем, — сказал я.

— У тебя это любимое слово.

— Потому что иначе всё совсем тухло.

Ильич уже командовал своими:

— Сначала мать и раненые! Потом старики! Остальные прикрывают! Живо, живо, не смотрим на небо!

Мать на полотнищах понесли к мосту. Клим, бледный как бумага, но ещё в сознании, ругался сквозь зубы, пока его тащили следом. Савин уже сам шёл, держась за Анну.

Коршунова я пнул в сторону баржи.

— Двигайся.

Он посмотрел на экран с моим лицом, потом на меня.

— Ну вот. Теперь ты не тень. Теперь тебя будут давить открыто.

— Знаю.

— И всё равно рад?

Я секунду подумал.

Потом сказал честно:

— Да.

Потому что лучше враг в полный рост, чем могила с печатью.

Сверху на мосту уже кто-то заорал в мегафон.

Слова не разобрать. Да и не нужно было.

Они нас нашли.

Вопрос был только в том, успеем ли мы уйти по воде раньше, чем нас положат тут, на этом мокром железе, под моим же лицом на экране.

До баржи оставалось метров тридцать.

Тридцать поганых метров по мокрому железу, над чёрной водой, под сиренами и моим же лицом на экране.

Лучше бы там рекламу сапог крутили.

— Не стоим! — рявкнул Ильич. — Пошли, пошли!

Первой понесли мать. Потом Клим с простреленной ногой. За ними старики. Мы с Борисычем и Верой встали так, чтобы прикрывать мостик с двух сторон. Анна держала Савина и почти тащила его на себе. Гера с местным хмурым мужиком толкали вперёд Коршунова.

Тот шёл и смотрел на экран с моей рожей так, будто ему было даже интересно.

— Красиво получилось, — сказал он. — Теперь тебя не закопаешь тихо.

— Ты прям переживаешь за мой статус, — ответил я.

— Я просто люблю точность.

— Я тоже. Поэтому, если ещё раз откроешь рот не по делу, я тебе его сломаю уже ровно.

Он хмыкнул. Ничего не ответил. Умный стал. Не весь. Местами.

Сверху с моста ударил мегафон:

— Всем оставаться на месте! Бросить оружие! Лечь на настил!