— Все влево! — заорал я.

Мы рухнули почти одновременно. Граната ударилась о край рубки, отскочила от ржавого поручня и улетела в воду.

Хлопнуло уже за бортом. Баржу качнуло волной.

— Нет, ну везёт же, — выдохнул Гера, лежа щекой в мокром железе.

— Это не везёт, — сказал я, поднимаясь. — Это она.

— Кто “она”?

— Неважно.

Голос внутри сухо ответил:

Поправка принята.

— Всё-таки ты жуткая.

Подтверждаю.

Баржу вынесло дальше, под старую ферму, и мост наконец начал уходить назад.

Сирены наверху всё ещё орали. По экрану на складе всё ещё крутили мою фотографию, только теперь она быстро уменьшалась и рябила сквозь балки.

РОЗЫСК. ОСОБО ОПАСЕН. АРТЁМ КРАЙНОВ ЖИВ.

Вот уж спасибо. Сам бы не догадался.

Я сел прямо на палубу и только сейчас понял, как у меня гудят руки. И плечи. И спина. И, кажется, всё остальное тоже.

Вера перезарядилась, оглядела берег и наконец убрала ствол.

— Пока ушли.

— Пока, — поправил Борисыч.

— Пока, — согласилась она.

Это слово сегодня было почти официальным.

На палубе стало слышно обычные вещи.

Кто-то стонет.

Кто-то кашляет.

Вода стучит в борт.

Мать тихо дышит под одеялом.

Савин матерится шёпотом, потому что ему больно.

И на этом фоне даже город сверху показался чуть дальше. Чуть ненастоящей.

Я поднялся и пошёл к Анне.

Она сидела у рубки на корточках и как раз пыталась затянуть ремень на боку потуже. Кровь там была. Не смертельно, но ощутимо.

— Дай посмотреть, — сказал я.

— Да ты ещё и доктор?

— Нет. Но умею отличать “царапнуло” от “сейчас упадёшь”.

— Очень полезный навык.

Я присел рядом.

Рана была скользящая. По ребру. Широкая, но не глубокая.

— Жить будешь.

— Спасибо, обнадёжил.

— Уже второй раз за ночь.

Она подняла на меня глаза.

Усталая. Бледная. Но в голове ещё всё работает.

— Тебя уже второй раз хоронят, а ты всё ещё шутишь.

— А что мне, плакать?

— Нет. Просто странно видеть, как человек после такой ночи ещё держится.

— А ты?

Она на секунду улыбнулась. Совсем краем.

— Я потом развалюсь. Когда будет можно.

— Честный подход.

— Лучший из доступных.

Савин у стены тихо простонал:

— Анна…

— Что?

— Если я сейчас сдохну, ты мою куртку не отдавай дяде. Он её всё равно испортит.

Она даже не повернулась.

— Не сдохнешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что я устала тебя таскать. Сдохнешь — придётся тащить самому на том свете.

— Аргумент…

Нормальная у них связка. Живая. Сразу чувствуется.

Я встал и пошёл к своим.

Мать лежала у борта. Лиза сидела рядом. Отец — чуть поодаль, привалившись спиной к ржавой тумбе. Вид у него был такой, будто его три раза прожевали и один раз вернули назад. Но глаза ясные. Уже хорошо.

Я сел возле матери.

Она повернула голову.

— Ну что, капитан, — спросила она. — Это у нас уже отдых?

— Почти.

— Плохой у тебя отдых.

— Я в курсе.

— А поесть дадут?

Я даже моргнул.

— Что?

— Я, между прочим, живая. Мне после всей этой красоты есть хочется.

Лиза расхохоталась нервно и уткнулась лицом в ладони.

— Мам, ты вообще настоящая.

— А ты сомневалась?

— Я уже ни в чём не уверена.

— Это пройдёт. Наверно.

Гера подполз к мешкам, поковырялся и вытащил сухой паёк.

— Вот. Нашёл еду. Правда, на вкус как картон, но зато честно.

— Дай, — сказала мать.

Он протянул пакет с таким видом, будто вручает награду лично.

— Держите. Вы заслужили.

Она взяла, открыла зубами и кивнула ему с серьёзным лицом.

— Спасибо. Ты полезный.

Гера расплылся.

— Всё. Мне больше ничего от жизни не надо.

— Не ври, — сказала Вера. — Тебе надо очень много.

— Но это тоже приятно!

Отец смотрел на мать долго. Не лез с нежностями. Не строил сцен. Просто смотрел, как она жует сухой паёк на ржавой барже посреди бегства.

Потом тихо сказал:

— Марин.

Она подняла на него глаза.