Отец уже стоял у его входа и всматривался в темноту.

— Что там? — спросил я.

— Пока тихо.

— Ключевое слово “пока”, — буркнула Вера.

Голос внутри отозвался:

Температура впереди понижена.

Течение слабое.

На расстоянии ста восьмидесяти метров — нарушение геометрии прохода.

Вероятен завал.

— Завал впереди, — сказал я.

— Большой? — спросил Ильич.

— Пока не знаю.

— Ну хоть не скучно, — сказал Гера.

Коршунов, мокрый по колено и злой как собака, тихо выдохнул:

— Вы всё равно не успеете.

Я повернулся к нему.

— Слушай, я начинаю думать, что ты вообще без перерыва мечтаешь получить в лицо.

— Да я просто реалист.

— Ты просто зараза.

— Это тоже.

Мать с каталки сказала:

— Хватит трепаться.

Мы все обернулись.

Она лежала, смотрела на Коршунова и говорила совсем спокойно.

— Ты мне и так надоел. Помолчи хотя бы дорогу.

Он открыл рот.

Потом передумал.

— Вот, — сказал Гера. — Учись. Я же говорил, великая женщина.

— Тебя кто спрашивал? — отозвалась Лиза.

— Никто. Я от души.

Колонна двинулась в тоннель.

Шли цепочкой. Вода по голень. Потолок низкий. Стены в потёках. Под ногами местами мелкий мусор и старые болты. Свет только от фонарей и редких аварийных полос под потолком. Из-за этого всё вокруг казалось или ближе, или дальше, чем есть на самом деле.

Я шёл впереди с Ильичом и одним местным по имени Клим. Отец держался в двух шагах позади меня. Он всё время молчал. Это мне не нравилось больше, чем если бы он ругался.

— Пап.

— Мм?

— Держишься?

— Иду же.

— Это не ответ.

— А ты любишь правильные ответы? Не замечал.

— Сейчас люблю.

Он помолчал, потом всё-таки сказал:

— Хреново, если честно.

— Вот. Уже лучше.

— Это тебе лучше. А мне не очень.

— Потерпи.

— Ты мне как врач сейчас сказал?

— Нет. Как сын.

Он усмехнулся.

— Тогда ладно.

Через минуту из задней части колонны донёсся тихий мат.

Я сразу обернулся.

— Что там?

— Колесо клинит! — отозвалась Лиза. — Не идёт по шву!

Я вернулся к каталке. И правда. Одно колесо попало в ржавую выбоину и село намертво.

Марина уже стояла на колене у оси.

— Не дёргай, — сказала она мне, даже не поднимая головы. — Если сейчас рванёшь, сломаешь крепление.

— Тогда что?

— Тогда дашь мне две секунды не мешать.

— Справедливо.

Она вынула нож, поддела намотанную проволоку, вырвала её из оси и стукнула по колесу ладонью.

— Всё. Поехали.

— Спасибо.

— Потом спасибо скажешь. На нормальном свету.

Мать, которая всё это время молчала, вдруг тихо сказала:

— Марин.

Марина застыла.

— Что? — очень осторожно спросила она.

— Ты всё ещё очень командная.

Марина подняла голову. Посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Не широко. Но по-настоящему.

— А вы всё ещё не умеете лежать спокойно.

— Не люблю.

— Я помню.

Всё. Этого хватило, чтобы у Лизы опять дрогнуло лицо. Она сразу отвернулась, будто свет проверяет. Я сделал вид, что не заметил.

Голос внутри прервал эту минуту:

Верхний люк вскрыт.

Преследование началось.

До входа в сбросной тоннель — две минуты двадцать секунд при текущем темпе противника.

У меня всё внутри сразу стало собраннее.

— Они уже внизу, — сказал я.

Ильич коротко выругался.

— Быстрее! Все быстрее! Не жмёмся!

— Не бежать! — сразу добавил отец. — Вода. Упадут.

— Не бежать, но шевелиться! — поправил Ильич. — Всё, пошли, пошли!

Колонна прибавила. Насколько могла.

Мы дошли до завала через четыре минуты.

Он оказался хуже, чем я надеялся.

Часть потолка села на проход. Не наглухо. Но так, что людям нужно было пролезать по одному. Каталка не проходила вообще.