— Джеймс? — обратился он к Флетчеру. — Пошли.

Сорок добровольцев тянули на лямках два четырехфунтовых орудия, которые до сих пор почти не использовались. Они были слишком малы, чтобы быть эффективными на чем-либо, кроме ближней дистанции, но в этот день они могли решить исход битвы. Лейтенант Маретт, один из офицеров Ревира, командовал обеими пушками, у которых был достаточный запас ядер, хотя капитан Карнс, прежде чем вернуться на «Генерал Патнэм», настоял, чтобы оба малых орудия были также снабжены картечью. Он со своими людьми сделал эти снаряды сам. Матросы с «Генерала Патнэма» собрали на пляже мелкую гальку и зашили её в грубые мешки из парусины. Мешки можно было забивать поверх ядра, и тогда при выстреле камни разлетались, словно смертоносная утиная дробь. Лейтенант Маретт нервно возразил, что камни испортят стволы орудий, но умолк под мрачным взглядом Карнса.

— К черту стволы, — сказал Карнс, — для нас более важно, что эти камни сделают с британскими потрохами.

Первые языки тумана поползли по склону, когда люди спустились к берегу. Они шли в разомкнутом строю, торопясь пройти через луга и редкие деревья. Ядро, выпущенное из форта Георга, пропахало шрам на луговине. Выстрелила вторая пушка, затем третья, но все ядра безвредно срикошетили от земли. Это добрый знак, подумал Уодсворт и удивился, что ищет знамения. На рассвете он молился. Ему нравилось думать, что веры и молитвы достаточно самих по себе и что теперь он в руках Божьих, но сегодня он поймал себя на том, что вглядывается в каждое явление в поисках любого знака, что эта атака увенчается успехом. Британские шлюпы, хотя их орудия и могли достать до берега гавани, не стреляли, и это, несомненно, был перст провидения. Дым от горящих домов относило к форту Георга, и, хотя здравый смысл подсказывал Уодсворту, что это всего лишь из-за устойчивого юго-западного ветра, ему хотелось верить, что это знак того, что Бог желает ослепить и удушить врага. Он увидел шестерых индейцев, присевших на корточки у кукурузного поля, где он приказал собраться людям. Они образовали круг, их темные головы склонились друг к другу, и он задался вопросом, какому богу они молятся. Он вспомнил человека по имени Элифалет Дженкинс, который основал миссию для племени вампаноагов и чье тело, выпотрошенное ножами и выбеленное морем, было выброшено на берег в Фэрхейвене. Почему он вспомнил эту старую историю? А затем он подумал о рассказе Джеймса Флетчера о мужчине и мальчике, двух британцах, которых много лет назад индейцы Маджабигвадуса оскопили, а затем сожгли заживо. Было ли это еще одним знамением?

Оба орудия были благополучно доставлены. Каждое было прицеплено к зарядному ящику, в котором лежали боеприпасы, а на ближайшем из этих ящиков был начертан девиз: «Свобода или смерть». Легко сказать, подумал Уодсворт, но смерть сейчас казалась более вероятной. Неминуемой и неотъемлемой. Слова бились в его голове. Почему вражеские шлюпы не стреляют? Они что, спят? Снаряд из форта угодил в тлеющие останки дома Джейкоба Дайса и безвредно взорвался с глухим, бессильным гулом, выбросив столб пепла и дымящихся бревен. Неминуемая, неотъемлемая и бессильная. Почему-то Уодсворт вспомнил текст, послуживший основой для проповеди, которую преподобный Джонатан Мюррей произнес в первое воскресенье после высадки экспедиции: «где червь их не умирает и огонь не угасает». Червь, говорил Мюррей, это зло британской тирании, а огонь — праведный гнев людей, сражающихся за свободу. Но зачем мы сожгли эти дома, задавался вопросом Уодсворт, и сколько жителей Маджабигвадуса были разъярены этим поджогом и, быть может, прямо сейчас стоят на валах форта с оружием в руках? «Червь сморщится, — обещал Мюррей, — он сморщится и зашипит, сгорая!» Однако Писание, подумал Уодсворт, не обещало этой кары, а лишь то, что червь не умирает. Было ли это знамением?

— Идем дальше, сэр? — спросил Флетчер.

— Да, да.

— Вы выглядите так, будто спите наяву, сэр, — сказал Флетчер, ухмыляясь.

— Я размышлял, сколько гражданских помогает гарнизону.

— О, некоторые точно будут помогать, — пренебрежительно отмахнулся Флетчер. — Старина Джейкоб, например, но он стрелок никудышный. Доктор Калф, конечно.

— Я знал Калфа в Бостоне, — сказал Уодсворт.

— Он неплохой малый. Немного напыщенный. Но он будет лечить людей, а не воевать.

— Вперед, — сказал Уодсворт, и теперь все казалось нереальным. Корабли по-прежнему не стреляли, и обстрел из форта прекратился, потому что американцы были в низине, защищенные от орудий на южной стене форта выступом земли, идущим параллельно хребту. Их также скрывали дома, кукурузные поля и деревья. Во дворах цвели лилии. Какая-то женщина поспешно снимала сохнущее белье, потому что небо все темнело и обещало дождь. Морпехи в двойной колонне продвигались слева, готовые развернуться и отразить любую вылазку гарнизона форта, но Маклин никого не послал. Цепной пес лаял на проходящих солдат, пока женщина не прикрикнула на него, чтобы он замолчал. Уодсворт посмотрел налево, вверх, но все, что он мог видеть из форта, — это медленно колышущийся на вершине флагштока флаг. Он пересек свежепроложенную дорогу, ведущую от пляжа к воротам форта. «Будь я Маклином, — подумал Уодсворт, — я бы послал людей вниз, чтобы сразиться», но шотландец ничего подобного не сделал, как и Моуэт не стрелял со своих шлюпов, хотя он должен был видеть, как мятежники проходят через поселение.

— Он не станет тратить на нас ядра, — предположил лейтенант Даунс, когда Уодсворт выразил удивление по поводу молчания британских кораблей.

— Потому что мы не представляем для него угрозы?

— Потому что он наверняка зарядил свои пушки двойным зарядом, чтобы встретить наши корабли. Его беспокоят только наши корабли, сэр.

— Откуда ему знать, что они собираются атаковать? — заметил Уодсворт.

— Если они видели, как укрепляют бак нашего флагмана, — сказал Даунс, — то уже могли обо всём догадаться.

А что, если корабли не придут? Солтонстолл согласился на атаку с величайшей неохотой. Что, если он передумает? Люди Уодсворта теперь находились на одной линии с кораблями, а значит, между Моуэтом и Маклином. Уодсворт уже различал красные мундиры королевских морпехов на палубе «Норта». Туман сгущался, и с неба упали первые редкие капли дождя.

Тут из дома выбежала светловолосая девушка и бросилась Джеймсу Флетчеру на шею, и Уодсворт понял, что они уже на месте. Он приказал развернуть оба орудия к гавани. Их задачей было открыть огонь, если с кораблей сойдут королевские морпехи. Остальные его люди залегли во дворах и садах. Они находились в четверти мили от юго-восточного бастиона форта, скрытые от него большим кукурузным полем. Они были на месте. Они были готовы. Если Маклин их и видел, то не подал виду, потому что ни одна из пушек форта не выстрелила, а бортовые орудия шлюпов теперь смотрели в сторону от мятежников. Отсюда и вверх по склону, подумал Уодсворт. Через кукурузное поле, через открытую местность, через ров, на стену. Прямиком к победе. Звучало просто, но будут ядра и картечь, вопли и кровь, дым и залпы, корчащаяся в агонии смерть, визг людей, сталь, вспарывающая животы, обгаженные штаны и хохочущий дьявол, гремящий своими игральными костями.

— Они знают, что мы здесь, — Соломон Ловелл не проронил ни слова с тех пор, как они покинули высоту, но теперь, глядя на флаг, реющий над фортом, он произнес это нервным голосом.

— Определённо знают, — подтвердил Уодсворт. — Капитан Бёрк!

Уильям Бёрк, шкипер приватира «Скай Рокет», пришел вместе с солдатами, и теперь его долгом было вернуться и сообщить коммодору Солтонстоллу, что штурмовой отряд на позиции. Солтонстолл настоял, чтобы эту весть ему принес моряк. Такая настойчивость, позабавила Уодсворта, поскольку предполагала, что морской офицер не доверяет армии.