Шрифт:
– Он называл себя "богом болот Эррэ", - сказала она.
– Он требовал, чтобы я совершила с ним священный брак, и тогда он даст мне силу... Я ударила его флейтой по лицу... раздался хруст... кровь на флейте... я убила его...
– Тише, дитя мое, - проговорил Игэа, обнимая ее.
– Как ты могла убить бога болот? Кто-то решил подшутить над тобой, и поплатился. Но больше я не отпущу тебя одну ночью на Башню. Я...
– Игэа, послушай меня...
– продолжила Сашиа.
– Внизу стоит стража. Сюда никто не может войти, и отсюда никто не может выйти. Он, этот Эррэ, появился из пустого проема, вот оттуда, куда обрывается, отходя от площады Дев, вторая, древняя, лестница. Посмотри - он упал туда, но тела там нет!
– Дитя мое, пойдем домой, - в растерянности произнес Игэа.
– Мне надо принять Обет башни как можно скорее!
– воскликнула Сашиа.
– Нет!
– закричал Игэа, падая перед ней на колени в отчаянии - она упала на колени тоже, держа его за руки.
– Нет! Ради памяти Аирэи, ради милости Тису!
– Да!
– раздался снизу торжествующий голос Баэ.
– Вот он - жрец карисутэ, жрец Тису! А это ведь запрещено! Вот он - Игэа Игэ! Он не захотел меня усыновлять! Злой, плохой, нехороший хозяин! Он любил Огаэ! Он стал жрецом Тису!
Вся эта бессмысленная скороговорка словно повисла в утреннем чистом воздухе, среди разгорающихся лучей рассвета.
Игэа и Сашиа обернулись - и увидели сокунов. Тогда Сашиа поцеловала Игэа, начертила крест на его ладони, и в следующее мгновение прыгнула, словно взлетела вверх - на площадку Дев Всесветлого.
Она сорвала с себя белое покрывало, и, омочив его трижды в кувшине с вином, бросила кувшин вниз - на камни площади.
– Всесветлый! К Тебе иду!
– закричала она так, что сокуны остановились, а Баэ смолк.
– В три дня Тебя достигну!
– воскликнула она, стоя у края и держа омоченное в вине покрывало на вытянутых руках.
– Так, с одной разобрались, - сказал Уэлиш, возглавлявший отряд сокунов. Он заметно похудел на новой службе.
– А ты пойдешь с нами, - добавил он, глядя исподлобья на Игэа, выпрямившегося во весь рост, стоящего со скрещенными на груди руками.
– Видишь, кого я принес?
– спросил он, доставая из корзины Патпата, домашнего ужа.
– Смотри же внимательно!
И сокун по кивку Уэлиша разрубил животное на несколько окровавленных извивающихся кусков.
Уэлиш с наслаждением взглянул в померкшие глаза Игэа.
– Мы сейчас идем в ладью. Ты отражешься от учения карисутэ - или признаешь себя последователем Тису.
+++
Его вели по улицам Тэ-ана, связанного сыромятными ремнями - и народ с ужасом жался к стенам, видя бывшего советника царевича Игъаара в разорванной до пояса рубахе, но уже без почетной золотой цепи. Лишь маленький золотой медальон вздрагивал на его яремной вырезке.
Игэа шел, подняв голову - его светлые волосы облепили лицо, мокрое от слез и от пота.
Его связали ремнями за запястья, и он шел между стражников, протянув руки вправо и влево, как будто обе руки его были живыми, и в его власти было их простирать в стороны.
Он не видел жреца Фериана, Лоо, стоящего на крыше своего роскошного дома и с довольным видом рассказывающего что-то двум своим женам. Он кивал в сторону Игэа, и две жены подобострастно улыбались и тоже мелко кивали и кланялись своему мужу-господину, а третья, самая молодая, закутанная в покрывало, вытирала слезы.
Игэа не видел бегущую за сокунами Тэлиай. Не видел он и то, как она споткнулась, и упала ничком, разбив в кровь лицо.
А Баэ бежал вместе с мальчишками, среди которых был и толстощекий Эори, и они все кидали в Игэа копками грязи из сточной канавы.
– Мерзкий фроуэрец! Гнусный карисутэ! Да покарает тебя Уурт!
– кричали они. Баэ кричал громче всех, противно заикаясь и отрыгивая слова. Так он кричал, пока кто-то из сыновей кузнеца Гриаэ не догнал его и не опустил ненадолго вниз головой в сточную канаву.
А Игэа продолжал свой путь к храму "Ладья" среди молчащих, идущих маршем сокунов. Несколько раз он споткнулся, но удержался на ногах.
Вдруг с одной из крыш раздался громкий крик, привлекший к себе внимание всех, кто смотрел на Игэа Игэ:
– Вы слышите раскаты грома? Вы чувствуете, как рокочет вода под землей?
Это кричал Нээ.
– Подземные воды! Это - знак Табунщика, знак Всесветлого!
– кричал Нээ, перепрыгивая с крыши харчевни на соседнюю и удаляясь по крышам в кварталы бедноты, где дома лепились один к другому, как стайка испуганных птиц.