– Папа оставил его у себя, - отвечала Аэй.

– Это потому, что Огаэ - старший?
– снова спросила девочка.

– Да, Лэла.

– А теперь я тоже буду старшей?

– Отчего? Ты будешь жить у своей бабушки, Анай. Так хочет папа.

– Но ведь ты не будешь жить с нами? И папа не будет?

– Папа болен. Ему не выйти из Тэ-ана. Он хочет, чтобы мы были в безопасности. Мы ведь уже договорились с тобой - ты будешь жить у бабушки Анай, а потом мы встретимся. Но пока мы не сможем встречаться...

– Просто папа этого не понимает, - по-взрослому кивнула Лэла.
– Дай же мне это папино письмо для бабушки - оно написано по фроуэрски... а я даже не умею хорошо говорить по-фроуэрски...

– Ты научишься, - сквозь слезы сказала Аэй.
– И выучишь гимн Соколу-Оживителю, Игъиору. Твой отец был назван в честь него...

– Я лучше спою ей твою песню про цветы:

"Есть надежда, когда надежды уже нет,

Процветет цветок, и не знаешь, как прекрасен он,

Пока смотришь на голую землю,

Пока видишь только черную землю.

Но тайна великая совершается -

Откуда к умершему приходит жизнь?

Только от Того, кто всегда имеет жизнь,

Даже когда умирает".

– Споешь, конечно - если она захочет послушать, - сказала Аэй, отдавая в ее маленькие ручонки письмо.

– Или расскажу ей гимн об огненной птице, который написал Луцэ, а перевенл на фроуэрский Игъаар.

– Лучше, если ты начнешь с того гимна, который мы условились, - строго сказала Аэй.

– Я поняла, - ответила Лэла.
– Значит, так надо.

Потом, помолчав, она спросила: - А что стало с Патпатом? Он был такой верный уж...

Аэй не ответила, только поцеловала дочку в макушку.

– Я знаю, - произнесла Лэла.
– Патпата больше нет.

– А вот и дом бабушки, - сдавленно сказала Аэй.
– Спеши же к ней! А я буду стоять здесь и смотреть, как она тебя встретит. Когда вы уйдете с ней в дом, я тоже уйду и приду позже.

– Весной Великого Табунщика? И приведешь с собой всех моих братиков?

– Да, Лэла - всех. И твоих, и моих.

– Я буду ждать, - сказала Лэла, и наморщила брови, чтобы не заплакать.- Дай же я поцелую тебя поскорее! Я больше не могу ждать, когда мы расстанемся.

И Аэй поцеловала ее, и Лэла поцеловала мать, и вырвалась от нее, и побежала сломя голову по тропке, усыпанной белым песком, к огромному, похожему на дворец, особняку, за которым было озеро и маленький рыбачий сарай на его берегу...

Огненная птица.

– Ты уходишь с Миоци, Каэрэ?
– спросил Игъаар.
– В Белые горы?

– Да, царевич.

– Я хотел уйти туда навсегда, но, как видишь, не остался там, - печально сказал Игъаар.

– Твое призвание - быть во главе ополчения детей реки Альсиач - против темного огня, - отвечал ему Луцэ ободряюще.

Они ехали верхом, и Луцэ сидел вместе с Каэрэ на буланом коне. Это была прощальная поездка - перед расставанием.

– Я перевел твои гимны на фроуэрский язык, ты ведь знаешь?
– сказал, смущаясь, Игъаар.

– Правда?
– удивился Луцэ.

– Я читал их Аэй, и она была восхищена ими, - добавил Игъаар.- Да будет путь ее светел, да встретит она Игэа!

– Нет ли вестей из Тэ-ана?
– спросил Каэрэ.

– Ждем, - ответил Игъаар.
– Вестник еще не вернулся.

– Прочти же мне гимны, которые ты перевел!
– попросил Луцэ.

Ты плавишь золото во мне,

Мой голос медью золотится,

Мне суждено преобразиться

В стихии пламенной, в огне.

Слова Твои пылают, их

Все воды мира не угасят.

И пусть пока мой взор поник -

Я жду назначенного часа.

И пусть пока в студеной тьме

Мои глаза почти незрячи,

Но я им верю не вполне

И на груди прилежно прячу