– Но пока ты здесь, Шу-эну и Уурту поклоняются раздельно. Стоит тебе уйти, и их алтари будут соединены, и везде будет зажжен темный огонь, - возразил Игэа.

– Он и так будет зажжен везде рано или поздно. Нилшоцэа ждет одного из главных советников царя Фроуэро. После этого они вместе поедут в Миаро, и, возможно, Нилшоцэа вернется оттуда с печатью наместника. Тогда Иокамм и его слово уже ничего не будут значить. Ли-шо-Оэо стар, хранитель башни слег и не встает с постели.

– Ты единственный белогорец в совете - и ты его добровольно покинешь?!

– Я же сказал, что не покину... пока. Но я так хочу уединения, тишины, молчания. А в Тэ-ане их нет.

– А что говорит Иэ?

– А почему ты спрашиваешь меня об этом?- слегка сдвинул брови Миоци.- Я еще не говорил с ним об уходе. Но он знает, что город мне не по сердцу.

– Просто так спросил...- вздохнул Игэа.
– Хорошо, значит, пока ты будешь с нами хотя бы некоторое время. Я рад этому. И рад, что ты привез ко мне Огаэ.

– Будешь его воспитывать по-своему, на женской половине.

– Ты постоянно подшучиваешь над тем, что меня растила мама. Отец, действительно, был занятой человек, все время в столице... Я рос среди мамок и нянек, это правда. Тем страшнее были для меня ваши Белые горы с жестокими учителями-тииками.

Игэа рассмеялся.

– Между прочим, я многое понял о женщинах из-за своего такого небелогорского воспитания. Они такие... совсем другие, чем мы. Ну что ты смеешься? Дурачок. Ты просто ничего о них не знаешь. У них совсем другое сердце, чем у мужчин. Поэтому мы считаем, что они глупые, но они мудрее нас. А какая у них тяжелая жизнь! Ты только подумай...

– Хорошо, хорошо. Ты прав, и тоже самое говорит мне ло-Иэ, - прервал увлеченную речь друга служитель Великого Уснувшего.- Но я ничего не смыслю в тяжелой женской доле, так что поговорим про Огаэ. Думаю, что у тебя в учениках он будет спать до полудня, гулять до полуночи, и есть сладости с утра до вечера. Я закрываю на это глаза - только подготовь его к этому экзамену - к той части, что про травы и лекарства.

– Подготовлю. Хоть немного он отдохнет от белогорского воспитания! Когда ты гостил у нас, тебе очень это нравилось.

– Когда?!- несказанно изумился Миоци.- Я не помню такого.

– Ну как же! Помнишь, моя мать брала нас обоих на праздники, пока этого не запретили? И сладких шариков из муки и меда ты тоже не помнишь?

– Помню...
– будто роясь в своей памяти, проговорил Миоци.- Что-то припоминаю. У вас еще полон был передний двор детьми степняков - они все время приходили из соседнего кочевья.

– Ты совсем не помнишь детства!
– воскликнул Игэа и добавил с долей сочувствия: - Да у тебя его ведь и не было... С ранних лет в Белых горах, с суровыми наставниками. Только ло-Иэ тебя любил, как родного.

– Он нас обоих любил, - возразил Миоци.

– Ну, у меня-то была семья... мама, отец. Во всяком случае, даже когда нам запретили ездить на каникулы домой, я знал, что у меня где-то есть дом. А твоим домом стали горы и шалаш Иэ... Помнишь, как мы сидели рядом на утесе, повторяя гимны, а потом, когда темнело, смотрели на звезды?

– Да, - не сразу ответил великий жрец, и, словно спохватившись, добавил:- Еще я тебе хотел сказать - Огаэ очень...я бы сказал, очень впечатлительный. Он может расплакаться ни с того ни с сего. Думаю, что с возрастом это пройдет. Не высмеивай его за это.

+++

Миоци присел на корточки и внимательно посмотрел в глаза стоящего перед ним Огаэ.

– Я оставляю тебя на попечении своего лучшего друга. Слушайся ли-Игэа во всем. Если ты выучишь хотя бы одну треть трав, которые знает он, то экзамен на писца ты сдашь. Ты понял меня, Огаэ?

– Да, мкэ ли-шо.

Миоци положил ему на плечо свою огромную руку.

– Не грусти. Я надеюсь, мы скоро с тобой увидимся - через пять-семь дней. Ну, Всесветлый да просветит тебя...
– он, благословляя, погладил его по прямым темно-русым волосам.- Не забывай читать гимны Всесветлому, - добавил он и слегка погрозил ему указательным пальцем, - и не реви.

Последнее предупреждение пришлось как нельзя кстати.

Миоци выпрямился и взял поводья из рук раба. Огаэ продолжал стоять, не шелохнувшись, и не сводя взора со своего учителя. Казалось, все силы его маленького тела ушли на то, чтобы не разрыдаться при прощании, и он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже вымолвить слова.

– Ну, что же ты, - негромко, ласково произнес Миоци.
– Какой ты...

Он снова склонился и неожиданно для самого себя поцеловал его в лоб - он никогда не делал этого прежде. Огаэ вдруг чмокнул его в щеку. "Как отца", - подумал Миоци, и ему стало безмерно жаль Огаэ.