– Да!
– мотнул Огаэ головой, вспомнив.
– Да, у нас был такой ковер в большой комнате... Сокуны сорвали его со стены и сожгли...ну, когда пришли выгонять нас из дома...- после паузы добавил он.

Игэа положил лепешку на полотно и обнял мальчика освободившейся левой рукой. Они помолчали.

– Ешь, - сказал Игэа.
– Голоден ведь. Тебе отец не объяснял, что означает этот знак?

– Нет. Но я думал всю ночь... Ли-Игэа, это же... это же знак Великого Табунщика?

– Откуда ты знаешь о Великом Табунщике?
– воскликнул Игэа в сильнейшем волнении.

– Ло-Иэ рассказывал. Совсем немного. Я спросил его, что значит - "воссиял"...я в свитке прочел, там, после звездного неба, что Великий Табунщик воссиял из мертвых и повернул ладью вспять.

– Так ты прочел свой свиток... Вот как... Значит, ты знаешь о Великом Табунщике...
– словно размышляя вслух, проговорил Игэа.

– Немного, совсем немного. И я ничего не понял. Значит, это он и есть?
– Огаэ указал на золотого жеребенка.

– Нет, это его знак. Конь - главное жертвенное животное, самая первая жертва после создания мира. Великий Уснувший сам принес ее себе, как поется в древнем гимне, в жертву за мир и людей. Конь - знак его великой любви к людям, как и сияющий в небесах Шу-эн. Но порой Великого Табунщика изображают и как человека - ведь он стал человеком, и воссиял после того, как умер, подобно всем остальным людям.

– Я никогда не видел таких изображений, - сказал Огаэ.

– Неудивительно... Люди прятали их во время гонений Нэшиа, сокуны - уничтожали. Бывало и такое, что стену с изображениями замазывали штукатуркой и молились, обращаясь к белой стене. Или делали статуи, где Великий Табунщик, как младенец на руках своей матери - такие статуи похожи на статуи Царицы Неба. Делали, чтобы сокуны ничего не заподозрили, потому что кара за поклонение Табунщику была ужасной...

Огаэ кивнул.

– Наверное, в Ладье Шу-эна такое же изображение под штукатуркой, - сказал он.

– Возможно, возможно, - кивнул Игэа, и Огаэ понял, что он не знает ничего о том, что произошло с Огаэ той памятной ночью. Учитель Миоци не стал ему рассказывать об этом. Почему?

– Хотел бы я знать, что там изображено, под штукатуркой...
– вздохнул Огаэ.

– Великого Табунщика обычно рисовали, как молодого всадника, среди табуна коней. А порой - как Жеребенка среди табуна жеребят. Знаешь, степняки говорят (он очень похоже изобразил акцент степняков) - "Все - его жеребята, табун его".

Огаэ слушал, затаив дыхание.

– А у вас есть лодка на чердаке, ли-Игэа? Чтобы спастись, когда придет большая вода?

– Лодка на чердаке?
– переспросил тот.

– Ну да. У ли-Зарэо даже есть. И у почти всех в Тэ-ане есть.

– А, лодка...
– наконец, понял Игэа.
– Лодка... Нет, дитя мое, нет у нас на чердаке лодки.

– А как же большая вода? Ведь говорят, что она рокочет под землей, - взволновнно спросил ученик белогорца.

– Большая вода... Дитя мое, когда она придет, мы сядем в лодку, которая у нас в сердце...

– Лодка в сердце?
– недоуменно переспросил Огаэ.

– Да. Если нет лодки в сердце - то не уйдешь от большой воды. А если в сердце она есть, то найдется и деревянная, когда будет надо. Где, по-твоему, может хранить свою лодку ло-Иэ, кроме как в сердце?
– спросил мальчика Игэа.

– В сердце...
– повторил Огаэ.
– Да, он хранит ее в сердце... Скажите, а у фроуэрцев есть священные лодки?
– осмелев, снова спросил он.

– О, это не те лодки, на которых спасаются от большой воды. Светловолосые фроуэрцы хоронили в лодках своих умерших, и отпускали их по реке Альсиач в море, навстречу Соколу-Оживителю. Это - древняя вера народа Фроуэро.

Огаэ помолчал, но было видно, что он хочет задать еще один вопрос - самый важный. Он кусал губы от нерешительности.

– Ты ведь еще не обо всем меня спросил, о чем хотел?
– ободряюще сказал Игэа, но глядя не него, а вдаль.

– А вы, ли-Игэа, - мальчик понизил голос до прерывающегося шепота, - вы... когда-нибудь молились Великому Табунщику?

Тогда Игэа резко повернулся к мальчику - их взгляды встретились. Огаэ смотрел в печальные голубые глаза Игэа со страстной мольбой.

– Да, - наконец, сказал Игэа, точно решившись.

– Я тоже, - прошептал Огаэ. Игэа прижал его к своей груди и молча поцеловал.

– Я знаю, что про это никому нельзя говорить, ли-Игэа...
– бормотал Огаэ, уткнувшись в пахнущую травами рубаху Игэа.
– Я никому, никому не расскажу - не сомневайтесь...

Братья Лэлы

Во время дневного сна, когда все живое в имении замерло, Огаэ незаметно выбрался из спальни, протиснувшись через оконце. Утренняя прогулка за травами утомила его, но он был слишком возбужден для того, чтобы уснуть. Он не привык спать днем в доме Миоци. Послеполуденное время обычно посвящалось молитве и чтению свитков. Часто в такое время Миоци брал его с собой в храм Шу-эна Всесветлого. Там почти никого не бывало - полуденное возжигание ладана считалось менее важным, чем предрассветное и вечернее. Учитель Миоци говорил часто ему о том, что это неверно, что полуденное время, когда Шу-эн, образ и знамение Всесветлого, сияет в зените во всей своей силе, дано Великим Уснувшим для людей, чтобы они помнили: Великий Уснувший однажды даст познать себя им во всем своем невообразимом свете. Он говорил, что некоторые белогорцы в древности долгие годы приучали себя к тому, чтобы взирать на солнце в полдень. Они быстро теряли зрение - и это считалось великим деянием, великим подвигом. Они приносили в жертву Великому Уснувшему самый драгоценный его дар...