– Я скоро приеду, мой мальчик, - сказал он совсем тихо, ему на ухо.
– Я тебя не оставлю.

Аэй и Огаэ

... Огаэ долго смотрел вслед всаднику на вороном коне. Свежий ветер нес аромат далекой степи.

Аэй подошла к нему и взяла его за руку.

– Учитель Миоци уехал, - сказала она.
– Пора ужинать и ложиться спать.

Огаэ высвободил руку.

– Да ты уже совсем большой, - произнесла она удивленно и печально.

– А где мкэ ли-Игэа?
– спросил Огаэ, борясь с комком в горле.

– Он с новыми больными.

– Я хочу к нему.

– Не сегодня.

Огаэ опустил голову, закусил губу и поплелся вслед за Аэй по тропинке среди миндальных деревьев. К вечеру дневная суета в имении почти улеглась. Рабыни с подойниками, в которых белело густое парное молоко, неспешно шли к кухонной пристройке. Завидев Аэй, они заметно ускоряли шаг. Рабы, разгружавшие воз свежего сена, тоже стали веселее шевелить граблями, когда хозяйка зорко посмотрела в их сторону. Проходя, она то и дело задавала быстрые, краткие вопросы - все ли белье сегодня выполоскано, поставлена ли уже квашня на завтра, починены ли перила на восточной веранде и выбиты ли ковры из верхней горницы. Веселые и шумные домочадцы Игэа почтительно отвечали ей, она быстро кивала в ответ и шла дальше, окидывая наметанным глазом владелицы большого хозяйства все - от ведер до рыболовных сетей, сушившихся на заднем дворе.

– Что это за жеребенок с тобой, госпожа Аэй?
– спросил кто-то.

– Это ученик ли-Игэа, - ответила она.

– Я - ученик ли-шо-Миоци, - вполголоса произнес Огаэ, но Аэй не услышала его.

– Тебя ли-шо-Миоци привез?
– ласково спросила высокая, похожая на Аэй служанка в просторной длинной рубахе с цветным поясом.

Огаэ кивнул. Она сунула ему горсть засахаренных орешков. Какой-то широкоскулый раб с кучерявой бородой дружески хлопнул Огаэ по плечу:

– Ученик ли-шо-Миоци, говоришь?

– Да, ли-шо-Миоци - мой учитель, - вызывающе громко сказал Огаэ, но Аэй снова сделала вид, что не слышит его слов.

Она подвела его к рукомойнику и, набрав в большой медный таз кувшин воды, помогла ему умыться. Он быстро вытерся свежим, хрустящим от чистоты полотенцем. Аэй улыбнулась и, склонившись к нему, поцеловала его в лоб.

– Жеребенок!
– ласково произнесла она.
– Я хочу тебе кое-то показать.

Она усадила его на циновку рядом с уже растопленным очагом и достала маленькую шкатулку из тайника под одним из многочисленных ковров на стене. Нахмурившийся Огаэ молча сидел на пятках - как на уроке в школе Зэ - плотно сжав колени, положив на них ладони и не шевелясь.

– Посмотри на это - сказала Аэй, слегка кивнув ему. Он и теперь не шелохнулся, и тогда она поднесла к самому его лицу золотой медальон.

– Знаешь, что это?

Огаэ покачал головой.

– Твоя мать подарила мне это, когда ты родился.

Потухшие глаза Огаэ распахнулись и загорелись удивлением.

– Ты родился на мои колени. Я была повитухой твоей матери, Аримны.

Аэй нежно и печально смотрела на него.

– У тебя уже сразу волосы были такие же густые и растрепанные.

Она положила медальон на его ладонь. Он был очень изящной, тонкой работы, и, наверное, стоил немало, но Огаэ не понимал этого. Он подумал о матери, которую не помнил. Она никогда даже не снилась ему - он почти никогда не думал о ней до этого.

– Ты можешь взять его себе, если хочешь.

– Взять себе?
– переспросил мальчик.

– Да, конечно.

– Спасибо, - с этими словами он хотел спрятать медальон за пазуху.

– Нет, - покачала головой Аэй.
– Так ты его потеряешь. Одень его на шею.

Из другой шкатулки она достала тонкий блестящий шнурок, и, не без труда прикрепив к нему медальон, надела на шею Огаэ:

– Вот так.

...Уже стемнело. При колеблющемся, неровном свете свечи Огаэ рассматривал свой медальон на прочном длинном шнурке.

Лэла высунула голову из-под ярко-синего полога.

– Ты не спишь? Давай играть в камешки!

– Тебе-то уж точно пора спать!
– сердито сказал Огаэ, стараясь держать свечу так, чтобы не опалить своих волос и в то же время рассмотреть изображение как можно лучше.

Это был конь, несущийся на всем скаку. Его хвост и грива развевались от неудержимого, подобного вихрю, бега. Голова его была повернута назад - он словно смотрел, оборачиваясь, на тех, кто следует за ним, зовя - "Не отставай!" Над гривой коня золотилось перекрестье.

– Это же Великий Табунщик!
– в восторге прошептала подкравшаяся сзади Лэла, и от ее дыхания свеча погасла.

Утро

Огаэ проснулся до рассвета и немного полежал с закрытыми глазами, ожидая, что Миоци позовет его на утреннюю молитву. Потом он вспомнил, что больше не в Тэ-ане и проснулся окончательно. Он отодвинул тяжелый полог и осторожно ступил на теплый деревянный пол. Нянька Лэлы похрапывала в другом углу, рядом с синим пологом, за которым была постель дочки Игэа.