– Да, я буду ждать, - сказала Раогай, - и было непонятно, о ком она говорит - о брате или белогорце.
– Скажи мне, - добавила она, - отчего у тебя темные волосы? Я забывала тебя спросить... Ведь раньше, когда ты был жрецом, они были белыми.

– У меня всегда были темные волосы, Раогай. Когда я стал жрецом, я выбелил их по древней традиции. Это у Игэа они светлый от природы. И он - более достойный белогорец, чем я, о Раогай. Это ты тоже передашь Огаэ и моим детям, и детям Игэа.

– Я люблю т е б я, - сказал Раогай снова.
– Мой брат умирает. Ты идешь на смерть. А под моим сердцем - дитя из древних и славных родов Аэолы - Ллоутиэ и Зарэо. Я буду носить в своих странствиях плод свой, как носила своего младенца Гарриэн-ну великая Анай...

– Всесветлый даст тебе сил!
– воскликнул Аирэи.
– Но я не прощаюсь - я приду к тебе.

Раогаэ покачала головой.

Аирэи подошел к ложу ее брата.

– Бедный отрок... как он страдает от раны!

– Он очень мужественно себя ведет, мой милый Раогаэ!
– проговорила Раогай.

– Но что это? Он весь мокрый, словно искупался, - встревожено сказал белогорец.

– Не может быть, мы только что меняли его постель и рубаху - после того, как отец и я случайно облили его водой из кувшина, - встревожено сказала дочь воеводы.

Но белогорец был прав - погруженный в глубокий сон, Раогаэ распростерся на совершенно мокрых от его пота простынях.

Аирэи хотел позвать рабов, но Раогай успела прикрыть его рот ладонью.

– Разбудишь его! Мы справимся сами.

И они уложили улыбающегося во сне сына Зарэо на ароматной, свежей циновке, завернув его в плащ, оставленный Луцэ - плащ из лодки.

– Что это?
– удивленно спросил Аирэи, указывая на пропитанные гноем и кровью стебли травы в ране.

– Трава ораэг, - кратко ответила Раогай.

И белогорец осторожно сменил повязку, а раогаэ дпже не проснулся, только слегка поморщился во сне. Раогай насыпала в рану еще белого порошка - того, что оставил Луцэ.

И, обнявшись с Аирэи, они сидели рядом, пока не взошло солнце. Тогда белогорец, в последний раз поцеловав свою возлюбленную, ушел из шатра.

А Раогаэ открыл глаза и сказал:

– Дай же мне пить! Я расскажу тебе, какой сон я видел. Мне снилось, что у тебя на коленях сидели маленькие мальчик и девочка, а в руках у них были сладкие пряники, которые пекут весной на солнцеворот, с изюмом. Сейчас осень, но ты, быть может, сможешь испечь для меня такой пряник?

– Матушка Лаоэй наверняка сможет!
– воскликнула сестра, целуя его.

Игэа и Сашиа.

Игэа нашел Сашиа, как всегда, на Башне Шу-этел, молящуюся. Там она теперь всегда встречала восход. Стража провожала ее каждое утро по узким улочкам до входа на Башню и оставалась внизу, у входа, а дева Всесветлого поднималась наверх в полном одиночестве. Так она приходила сюда молиться каждое утро после смерти Аирэи. Ее покрывало теперь было не синим, а белым - как у девы Всесветлого, готовящейся к величайшему делу своей жизни...

Когда Игэа поднялся на Башню, рассвет уже сиял. Он тихо окликнул девушку:

– Утро уже наступило. Пойдем же домой.

Он знал, что однажды она не спустится с ним вниз. Она молится здесь, готовясь к исполнению Обета Башни. "Но это утро - еще не утро Обета", - думал он каждый раз, приходя на Башню, и печально глядя на ее ослепительно белое от сияния утреннего солнца покрывало.

– Пойдем же со мной, - ласково повторил он.
– Тэлиай накрыла нам стол, и мы преломим хлеб, и выпьем из чаши...

Сашиа обернулась. Ее лицо было невыносимо красиво - словно солнце сияло внутри нее.

– Подожди, о Игэа!
– попросила она.
– Дни идут, а я всякий раз спускаюсь с Башни, не получив ответа.

– Тису не хочет твоей смерти, - воскликнул Игэа.

– Я хочу Его смерти, - просто ответила Сашиа.
– Но я еще не слышала призыва. Вместо этого было что-то странное... этой и прошлой ночью...

Она положила флейту и свиток в корзину, и, протянув к Игэа руки, сошла к нему - с верхней площадки на нижнюю.

– Что же случилось, дитя мое?
– спосил он в нарастающей тревоге.

– Игэа, ты веришь в сынов Запада?
– прошептала Сашиа.

– Раньше - не верил, но поверил после того, как правитель Фроуэро лишил Игъаара власти и отдал все аэольцу Нилшоцэа.

– Да. И это Нилшоцэа убил его, - кивнула Сашиа.

– Это тебе и грезится?
– осторожно спросил Игэа.

– О нет! Об этом может догадаться всякий разумный человек...
– отвечала она, и продолжала тихо:

– Ночью, до рассвета, здесь кто-то был... я не могла видеть его, но я слышала его голос, он разговаривал на староаэольском... Он обещал, что вернет жизнь Каэрэ и Аирэи, если я соглашусь на брак с Нилшоцэа!
– О, это был дурной сон, дитя мое, - отвечал ей Игэа, беря в свои влажные от волнения руки ее трясущиеся ладони.
– Это был пустой, дурной сон.