– Говори же дальше, о ли-шо-Луцэ!
– произнес Зарэо.

– Я не воспитывался в Белых горах, - ответил тот.

– Но в твоем сердце - белогорский дух, - отвечала ему Лаоэй, кивая головой.

– Итак, Зарэо, - заговорил Луцэ, немного торопливо, так как похвалы его смутили, - какой фланг у твоего войска сильнее - правый или левый?

– Правый, конечно, - удивлено сказал воевода.

– Поменяй фланги местами, укрепи еще левый фланг дополнительным отрядом самых надежных воинов, и клином атакуй сокунов, - сказал Луцэ, чуть заметно улыбаясь.

– Это... это как же?
– опешил Зарэо.
– Это же не по правилам.

И Луцэ, и Лаоэй звонко рассмеялись.

Зарэо вытер пот со лба.

– Коня!
– закричал он.
– Едем со мной на коне, мал... ли-шо-Луцэ. А ты, мать, поедешь в повозке с Раогай. Быть может, мы еще успеем увидеть Раогаэ живым...

... Игъаар склонился над лодкой с узором из сплетенных ветвей.

– Это - та самая ладья, куда мы с Эной положили Оэлай, - произнес он, обращаясь к верному Гарриону, и они оба воздели руки к солнцу.

– О, Оживитель, Оживший, Сокол на скале! О, Повернувший вспять ладью! О, Жеребенок Великой степи!
– воскликнул царевич.
– Ты пришел - и Ты прииди и пребудь с нами!

И Гаррион, и царевич склонили головы. Их светлые волосы трепал, словно конские гривы, ветер с моря...

Раогаэ.

– Чьи это кони бьются снаружи, у стен шатра?
– шепотом спросил лежащий на циновке юноша, едва шевеля запекшимися губами.

– Это ветер, Раогаэ!
– ответил ему молодой воин, сидящий рядом с ним.

– Нет, Иллээ, это отец вернулся, - заспорил сын воеводы, приподнимая голову, и светильник, колыхнувшийся на стене, отбросил неверный блик на его осунувшееся лицо с запавшими щеками.

– Дай мне пить, - попросил Раогаэ.
– Я очень хочу пить. Очень!

– Но тебе нельзя, Раогаэ!
– с жалостью промолвил воин.
– Ты же ранен в живот, а при таких ранах нельзя пить.

– Да, такие раны смертельны, - с усмешкой произнес Раогаэ, и воин удивился, только сейчас заметив каким взрослым стало лицо юноши за эти дни болезни.
– Отчего же я должен страдать и от жажды, и от боли - перед неминуемой смертью?

– У тебя начнется рвота, Раогаэ, - проговорил Иллээ, беря юношу за руку.

– Пускай начинается! Хуже уже все равно не будет, - упрямо сказал юноша и из последних сил потянулся к кувшину.

– Нет!
– дрогнувшим голосом проговорил воин, перехватывая руку Рагаэ. - Нет! Давай я смочу тебе губы водой.

– Дай мне отхлебнуть из кувшина!
– простонал Раогаэ.

Иллээ колебался, потом тихо сказал:

– Если я сделаю это, твой отец прикажет меня казнить.

– Казнить? За то, что ты напоил меня?
– удивился Раогаэ, откидываясь на свое ложе. Он закрыл глаза и задумался. Потом он облизал губы, покрытые белесой, как соль, коркой, - и покачал головой, глядя на Иллээ мутным взглядом лихорадящего больного:

– Тогда не давай мне воды. Не надо. Зачем тебе умирать тоже? Это страшно и больно.

И он закрыл глаза, шепча: "Кони, кони..."

– Да, кони, кони наши быстрые, - раздалось над ним, - они быстры, наши кони, и мы примчались на них через лес и горный перевал к тебе, мой милый Раогаэ!

И сестра стала целовать его, склонившись над ним, и придерживая его бессильно свисающую голову.

– О, Раогай!
– проговорил Раогаэ, стараясь не показывать сестре, как он страдает.
– Откуда ты здесь, Раогай? А я немного ранен, так что не могу встать и поприветствовать тебя, как должно... Но я скоро поправлюсь. Только мне сейчас пить очень хочется - дай мне, прошу тебя, вот тот кувшин!

Раогай уже поднесла к губам юноши большой кувшин, наполненный прохладной водой, как Зарэо, вбежавший в палатку, выхватил его из рук дочери, обливая сына всего - с головы до ног.

– Нет, Раогаэ, нет!
– умоляюще воскликнул он.

– Хорошо, что мне досталась хоть эта капля...
– печально проговорил раненый, облизывая губы.
– О, если бы я умел пить воду всем телом!

Его волосы, рубаха и постель были мокры от воды.

– Вот и хороший повод перестелить постель, - нарочито бодро проговорил Зарэо.
– А ли-шо-Луцэ тем временем осмотрит тебя.

– Моя рана неисцельна, - с печальной взрослой улыбкой отвечал Раогаэ, но, взглянув на Раогай, быстро добавил: - Так говорят лекари.

– Глупые лекари! Конечно же, она исцелима!
– воскликнула Раогай, гладя брата по мокрым рыжим волосам.

Зарэо стоял рядом, сжимая в бессилии кулаки - до белизны костяшек.

А Луцэ, войдя в шатер следом за воеводой, прихрамывая, подошел к ложу раненого и стал осматривать его живот. Стрела, уже извлеченная полковым лекарем, вошла глубоко рядом с правой подвздошной костью. Из уродливой раны текло вязкое зловонное содержимое. Луцэ коснулся живота сына воеводы. Едва он сделал это, Раогаэ громко вскрикнул, но, закусив губы, застонал, сдержав крик.