– Весна да коснется вас!
– донес ветер его юношеский голос.

И Каэрэ с Миоци отправились в сторону Нагорья Цветов.

Сын Игэа Игэ

Хижина у моря была пуста. В ней не было следов погрома или насилия - просто Лаоэй, дева Всесветлого, сложила аккуратно циновки и вымытую посуду, и погасила светильники.

Но она оставила воду в кувшине у дверей - на случай, если сюда придут странники - и сушеные лепешки и фрукты - на тот же случай.

Аэй напилась - а есть она не хотела. В очаге лежали сложенные дрова, а на них лежало кресало - и дочь степняка развела огонь. Потом она развернула циновки и легла - она очень устала и уснула.

Сон ее был тяжел - блаженное забытье не приходило, вместо него была лихорадочная дрема, полная тяжких мыслей. Ребенок ворочался под ее сердцем, не понимая вместе с ней, отчего они ушли из Тэ-ана и пришли к морю, на границу Аэолы и Фроуэро.

Наконец, усталость взяла свое и ей начал сниться сон. Лаоэй, дева Всесветлого, пришла и села рядом с ней, и хотела выслушать ее рассказ.

"Игэа думает, что его мать изменилась... Он думает, что она полюбит меня, что Всесветлый просветил ее ум... Он считает, что в Тэ-ане слишком опасно, он умолял меня уйти, чтобы сохранить детей - Лэлу и нашего нерожденного малыша. Огаэ не захотел уходить, он решил остаться... он уже большой... Игэа отправил верных людей, чтобы они сопровождали меня, и мы долго ехали на повозке, долго, долго, о Лаоэй! Но потом я прогнала их всех. Я одна пошла к Анай и отдала ей Лэлу, и Анай не видела меня... И никогда не увидит больше. И я никогда не увижу ни Лэлы, ни Огаэ, ни Игэа..."

"Ты любишь Игэа, но боишься Анай?", - спросила Лаоэй.

" Я не боюсь Анай и не боюсь смерти... Она примет Лэлу, да, я знаю это - но она убъет меня... найдет способ, чтобы сделать это... А я не хочу, чтобы Игэа узнал, что его мать способна на такое. Он любит ее, и страдает от ее непонимания... очень страдает...Он любит и меня, и ее, и Лэлу... ах, Игэа... он такой несчастный...Анай хотела, чтобы он стал вельможей - и он стал им, а теперь снова появилась наложница-степнячка, и все испортила..."

"Но ведь это не так? Он исповедал Тису в Ладье, прежде чем ты добралась до него во время землетрясения?"

"Анай не будет разбираться... Она ненавидит меня, и ничто не иссушит ее ненависть. Оставь же меня, Лаоэй - я больна, я устала. И сын мой, под моим сердцем умрет смертью всех моих сыновей. Только девочка может выжить - но я ношу сына. Дети Аэй умерли от болезни рода Игэанов. Эта странная смертельная болезнь передается от отцов к новорожденным мальчикам... Если мальчик переживет младенчество, он будет жить, но ни один из моих сыновей не дожил до года... Я видела его во сне - сына, о котором мечтал Игэа... И этот сын умрет. Хорошо, что Огаэ остался с Игэа - он как сын ему... И пусть Игэа никогда не узнает, что случилось со мной, что это случилось из-за того, что он отослал меня к Анай!"

Аэй расплакалась и проснулась. Она встала и открыла сундук - сюда она положит своего новорожденного сына, когда он умрет и перестанет плачем звать ее и просить молоко из ее грудей.

А потом ей достанет силы дотащить сундук до берега моря. Придет прилив, и подхватит сундук, как лодку, в которой будет лежать маленький сын реки Альсиач, и она, Аэй, поплывет рядом с ним, держась за сухое дерево. И она будет плыть, насколько ей хватит силы, пока не погрузится в волны, подернутые вечной дымкой.

Она подвинула пустой, но тяжелый сундук, и вскричала - ее настигли уже знакомые боли. О, сколько раз она испытывала их для того, чтобы испытать новые - хороня тех, кто расторгал в болях ее чрево?

"Только Ты, Великий Табунщик, дал мне силы выдержать и жить дальше", - прошептала она, корчась на циновке.
– "Не оставь... не оставь... не оставь..."

Она дотянулась до кувшина и хлебнула воды, но еще одна волна боли настигла ее и неверным движением руки она пролила воду.

...Потом багряное пламя очага начало умирать, и Аэй кричала во весь голос от родовых мук, и от тоски, и от одиночества - и никого не было рядом, но она не хотела, чтобы кто-то ее услышал.

Но снаружи раздалось фырканье мулов и фроуэрская речь. Тогда Аэй зажал в зубах скрученное полотенце, чтобы никто не услышал ее крик.

Но было поздно - в хижину вошла старая женщина, одетая в белое и красное, как жрица богини Анай.

– Аэй!
– воскликнула она.
– О, дочь моя, Аэй!

– Я не дочь тебе, о благородная Анай. Я - соэтамо, я дочь степи, наложница твоего сына!
– быстро заговорила Аэй.
– Зачем ты пришла? Я оставила в покое твоего сына, я отдала тебе его дочь... Ни он, ни она никогда более не увидят меня.

– А твой рождающийся сын, Аэй?
– воскликнула мать Игэа.

– Не тревожься о нем! Он не принадлежит к роду Игэанов. Он не сын Игэа. Я зачла его в своих странствиях, от степняка Эны!
– зло рассмеялась Аэй.
– Он будет рыжим, вольным, как ветер, и у него будут раскосые глаза. Это - не твой внук, о жрица Анай! Оставь же его мне!

– О, дочь моя Аэй!
– опустилась Анай на колени.
– О, дочь моя! Прости мне все то зло, что я причинила тебе за все эти долгие годы! Мне нет оправдания, и я просто смиренно умоляю тебя о прощении!