Шрифт:
– Аирэи, - наконец, прошептал он, - ты убил меня.
– Нет, твоя рана несмертельна, - не совсем уверенно проговорил Миоци, отводя нож.
– Мне лучше знать, - вздохнул тот.
– Я рад, что принял благородную смерть от руки белогорца, хоть я и пошел против Белых гор.
Он раскачивался от боли вправо и влево. Аирэи склонился над ним.
– Не верь ему, учитель Миоци!
– закричал кто-то издалека.
Но было уже поздно. Нилшоцэа схватил белогорца за руку, и игла с ядом дерева зу глубоко вошла в его запястье...
– Ты убил Сокола Гаррэон-ну...
– прошептал старик-фроуэрец, становясь на колени над рухнувшим на землю Миоци.
– О, сын Ниппээра... Жди, жди - придет Анай... воды шумят... воды шумят под землей...
Нилшоцэа с раздражением оторвал мешочки, наполненные бычьей кровью и пришитые к его одежде повсюду.
– В клетку, на цепь и в Тэ-ан, - приказал он.
– Пусть сестрица полюбуется...
И молча, словно не зная, куда деть затекшие руки, Нилшоцэа отсек склоненную голову старику фроуэрцу.
Вода.
...Когда тростинка, напоенная влагой, коснулась иссохшего рта белогорца, то первым делом он подумал, что это - сон и наваждение.
"Если один из них неверен - то второй верен... Прочь, боги болот, от белогорца, принявшего истинное посвящение Всесветлому... о, восстань, Уснувший..."
Он думал медленно, потому что теперь не только слова не могли сойти с его запекшихся от мерзкой сладости губ, но и мысли его текли с трудом, поворачиваясь, как ржавый ворот колодца. О, Раогай, Раогай, Раогай...
– Пейте, учитель Миоци!
– шепнул ему кто-то, и по тростинке полилась живительная влага, словно колодец стал огромным и бездонным. Белогорец пил и пил, лежа на дне своей железной клетки - Нилшоцэа заключил его, как зверя, в клетку с земляным полом, чтобы так привезти в Тэ-ан, для того, чтобы его - Аирэи Ллоутиэ, белогорца, жреца всесветлого ли-шо-Миоци - таким увидели все, и таким запомнили все перед его страшной и долгой смертью. Запомнили все - и те, кто видел его прыжок в Аир.
А вода была прохладна и вкусна - как воды Аир, - казалось ему. Две смерти было у него, белогорца, Аирэи Ллоутиэ. Одна - благородная, из которой он вернулся, и вторая, позорная, которую он примет на глазах у всех.
"Белогорец должен уметь принять благородную смерть - и это великое искусство", - вспомнил он речения мудрецов.
Но кто же поит и поит его этой вкусной, сладкой, живительной водой, заглушающего мерзкую сладость яда дерева зу? И как можно было так доверится Нилшоцэа... этот старый фроуэрский трюк с мешочками с бычьей кровью... о, белогорец, ты пал от хитрости человека, ушедшего из Гор... Темноогненный бог болот и пещер помрачает разум своих врагов - но ненадолго. Благородную смерть от не сможет отнять. Белогорец, умирая, всегда сможет умереть благородно.
– Кто же ты?
– наконец, смог спросить он, лежа на земляном полу клетки и прижимаясь щекой к тяжелым цепям.
– Огаэ! Это я, Огаэ! Вы не узнали меня, учитель Миоци?!
– раздался печальный и радостный шепот, такой знакомый, такой родной...
– Огаэ!
– повторил Миоци, - Огаэ...
По другую сторону железной клетки, тоже на земле, сухой и потрескавшейся, лежал, незамеченный стражниками, его ученик, поивший Аирэи Ллоутиэ через тростинку из огромной белогорской фляги.
– Огаэ!
– прошептал Миоци, силясь разглядеть в темноте дорогие черты. Теперь это уже был не мальчик, а отрок, возмужавший и готовый вынести горе.
– Я люблю вас, учитель Миоци!
– прошептал Огаэ - так, чтобы не услышали стражники.
– Не думайте, что Нилшоцэа опозорил вас перед аэольцами! То, что вы совершили на Аир, отказавшись соединять алтари - прекрасно, но то, что вы отдали хлеб и воду тысячам людей - еще более прекрасно. Вы - великий жрец Всесветлого, и второго такого не будет.
– Если один из них неверен, то второй - верен, - проговорил Миоци.
– Верен, чего бы это ни стоило. Великий Уснувший не ответил мне, но я вел себя достойно белогорца. И ты запомни это, Огаэ. Спасибо тебе за воду и спасибо тебе за то, что ты не презираешь меня - теперь, когда я унижен и в цепях. Они - он кивнул на сокунов - будут унижать меня еще больше, - но я приказываю тебе, как твой учитель и наставник, не приходить смотреть на мои унижения и казнь. Обещай мне, что ты не будешь в этой толпе зевак.
– Я хочу быть с вами, о учитель, - едва вымолвил Огаэ.
– Нет, я запрещаю тебе это. Запомни меня таким, каким я ввел тебя в храм Всесветлого. Это моя просьба, это не приказ. Пусть я буду перед твоим взором таким, каким был тогда - и помни меня таким, пока в силах помнить, пока Ладья не ушла...
Огаэ не плакал. Он молчал и поил белогорца.
– Мы с вами - братья, учитель Миоци, - наконец, сказал он.
– Мне объяснил это Эна.
– Эна?
– Миоци смолк, что-то вспоминая.