Веет он, веет, не престает,

Нежданный, ветром приходишь ты,

Ветром весенним с ароматом трав,

Копыта твои неподкованы,

Грива твоя полна росы,

Бока твои - в крови жертвенной,

Головы твоя обращена назад,

Взираешь ты на жеребят своих,

Вслед тебе скачущих,

Жеребенок Великой Степи!

– Где они?
– спросил Нилшоцэа, трясясь от ужаса.

– Кто - "они"?
– смеясь, спросила Сашиа.
– Господин Аэолы и Фроуэро видит видения наяву?

– Где сыны Запада, которые дрались вот сейчас?

– На рассвете много обманчивых теней, о правитель!
– снова засмеялась Сашиа.
– Ли-шо-Нилшоцэа видит сынов Запада даже на рассвете и на Башне, а не в болотных пещерах!

– Кто же, как не сын Запада, великий Эррэ, поднял над площадкой Дев Шу-эна эту древнюю решетку, о которой никто не знал? Обманчивые тени, говоришь ты, Сашиа Ллоутиэ? И эта решетка - одна из них?

– Вели опустить решетку - мне будет неудобно исполнять свой обет, протискиваясь через прутья!
– заметила Сашиа.

И тут терпение Нилшоцэа иссякло - он схватил девушку и, перекинув ее через плечо, потащил вниз, с Башни.

Стражники верхом на конях разгоняли толпу, стреляя из пращ и луков.

А на помосте, рядом с полуразрушенным от землетрясения храмом Ладья, в цепях стоял великий жрец Всесветлого, ли-шо-Миоци, Аирэи Ллоутиэ.

Нилшоцэа грубым движением вскинул Сашиа на помост и она, растянувшись на досках, не сразу смогла подняться, а когда встала, то медленно, стараясь не хромать, подошла к брату и поцеловала его в запекшийся рот.

– Аирэи, мой родной, - сказала она, обнимая его.

– Прости меня, Сашиа, - проговорил он.
– Я много причинил тебе несчастий, и умираю позорной смертью.

– О нет! Твоя смерть, какая бы она ни была - всегда будет славной!
– воскликнула Сашиа.

– Закон велит слушать старшего мужчину в семье, - ехидно заметил Нилшоцэа.
– Твой брат прав, о прекрасная дева Шу-эна. Он умрет позорной из позорнейших смертей. Вернее, может умереть такой смертью. Но...

И Нилшоцэа посмотрел на Сашиа, словно медленно снимая с нее синее покрывало своим лихорадящим взором.

– Я, как великий правитель и жрец, совершу вместо древнего и никчемного обычая жертвы девы Шу-эна, праздник более веселый и приносящий больше благословений на нашу землю Аэолы и Фроуэро!
– говорил он, и глашатаи подхватывали его голос, отчего казалось, что много маленьких нилшоцэа, перебивая друг друга, голосят о том, о чем никто не может понять.

– Это будет радостный, радостный праздник!
– упорно повторял Нилшоцэа, и его приспешники захлопали в ладоши, но толпа, разогнанная от Башни, стояла угрюмая и подавленная.
– Не прыгнет с Башни дева, чтобы принести ваши никчемные мольбы Всесветлому - да Всесветлый и не услышит их! Не будет ее смерти! Будет жизнь и радость!
– кричали глашатаи потупившейся толпе.

– Это я, я, Нилшоцэа сегодня сочетаюсь священным браком с Сашиа, девой Шу-эна, и тем самым соединяю все алтари Уурта со всеми алтарями Шу-эна. А ты, Аирэи Ллоутиэ, будешь казнен. Но жестокость твоей казни будет зависеть не от моего произволения. Насколько твоя сестра будет совершать в этом священнодействии мне угодное, настолько и казнь твоя будет благородна - может быть, я просто прикажу выпить тебе сильный снотворный яд, и перед чашей ты сможешь увидеть закат и помолиться, прежде чем сесть в Ладью. Но если Сашиа будет сопротивляться священным законам, то ее брата ожидает горькая и долгая кончина - подобная кончинам карисутэ...

– Я хочу говорить к правителю Аэолы и Фроуэро, - сказала Сашиа.
– Да будет мне позволено.

– Сестра, не бойся за меня, - шепнул Миоци, с трудом держась на ногах. Нилшоцэа сделал движение правой бровью, и сокун снова хлестнул белогорца тяжелым воловьим бичом. Сашиа вздрогнула, но не вскрикнула, и, подойдя к краю помоста, продолжала:

– Я знаю знатную аэолку, которая разделяет учение карисутэ. Будет ли мне позволено, совершить обряд девы Шу-эна, и будет ли позволено моему брату умереть достойно, если я открою имя этой знатной аоэлки?

Воцарилась тишина. Толпа, казалось, не понимала, что происходит, но все боялись переспрашивать.

– Имя?
– наконец, спросил, Нилшоцэа.
– Да. Говори. Я даю слово. Твой брат умрет легкой смертью.

– Пусть мне дадут флейту, - сказала Сашиа.
– Я хочу петь. А потом укажу на эту карисутэ, о которой никто не догадывается.

Снег в ликовании наметает курган

Над Богатырем,

Ноги его, руки его