Жадные губы Калинина прижимаются к моему рту. Язык мужчина раздвигает мои губы, врывается внутрь, дарит порочную ласку. Присваивает меня этому непостижимому человеку. Степан целует меня как завоеватель. Напористо и жадно. Голодно и страстно. Подчиняя. Ломая все преграды.

Калинин обеими ладонями удерживает моё лицо будто в колыбели. Бережно и трепетно, большими пальцами поглаживая щёки и скулы.

Я ловлю его дыхание — частое и прерывистое. Я дышу им. Я становлюсь с ним одним целым. Одной неделимое частичкой. Но мне этого мало. Мне кажется, что я недостаточно крепко прижата к нему. Что между нами возмутительно много воздуха. Пространства. Расстояния.

И я стремлюсь быть к Калинину ближе. Я прогибаюсь в пояснице. Вжимаюсь грудью и рёбрами в твёрдый пресс. Я закидываю руки на крепкую шею, ладошками начинаю поглаживать по затылку. Перебираю гладкие пряди и млею от их мягкости.

Сердце грохочет так, что не слышно ничего. Да и зачем мне сейчас нужен окружающий мир, если весь смысл существования сузился до мужчины, самозабвенно, пожирающе целующего меня. Калинин поочерёдно прихватывает верхнюю и нижнюю губы. Прикусывает, вызывая табуны мурашек. Всасывает в рот. Я жмурю глаза, сжимаю волосы на его затылке и притягиваю голову ближе.

Калинин разрывает поцелуй, когда над головой раздаётся настойчивое покашливание. Но вместо того, чтобы перевести взгляд на того, кто застыл у кровати, Степан прикусывает мой подбородок.

Я выгибаюсь. С губ срывается стон. Внизу живота тянет от искромётного желания. Желания сейчас же продолжить. Желания принадлежать Калинину. Полностью. Каждой клеткой. Отдаться ему. Раствориться в нём. Потерять всю себя.

И оставить на нём свои следы. Искусать его шею, чтобы было видно даже над воротом рубашки. Чтобы любая, кто взглянет в его сторону, поняла — Калинин занят.

Но только от одной мысли, что на него кто-то может посмотреть, меня начинает корёжить. Выворачивать наизнанку. Ломать. Колотить от ярости.

Мой!

Я крепче обхватываю Степана руками. Ещё ближе прижимаюсь к Калинину всем телом. Добиваюсь того, что мужчина кончиком языка проводит по моим приоткрытым, жаждущим его губам.

— Степан Александрович, простите, — слышится издалека голос Леры.

Калинин издаёт звук, который походит на рычание разъярённого зверя. Отрывается от меня. Вскидывает голову на собравшихся. Я сама с трудом отвожу взгляд от лица Калинина и смотрю на наших партнёров китайцев и на изумлённую Леру.

— Степан Александрович, господин ищет дочь.

— Здесь нет его дочери, — голос Калинина хриплый и донельзя низкий, тянущим, почти болезненным чувством эхом отзывается внизу живота и между бёдрами.

Мужчина садится, тянется к одеялу, накидывает на меня. Другим прикрывается и встаёт на ноги. На английском говорит господину Цяню:

— Прошу прощения, что Вы стали свидетелем этой сцены. Мы с моей любимой невестой скоро женимся, слишком тяжело ждать до свадьбы.

— Вы очень влюблены друг в друга, — вежливо кивает господин Цянь, не сдерживая улыбки. — Я заметил ваши взгляды друг на друга, — пальцем водит от меня к Калинину. — Трудно не увидеть тот пожар, что пылает между вами. Такие взгляды не могут обмануть.

Я вспыхиваю. Опускаю глаза на рисунок на пододеяльнике и пытаюсь спрятаться за завесой волос. Вот же идиотка. Все уже заметили мои влюблённые взгляды. Слова господина Цяня обжигают, словно клеймо. Изо всех сил стараюсь вернуть на лицо маску спокойствия и невозмутимости. Вскидываю глаза и смотрю на Калинина.

Безупречный. Гордый. Собранный. На лице вежливая улыбка, а в глазах обыкновенный холод. Ни намёка на то, что минуту назад он целовал меня так, будто собирается проглотить. Будто не упиралось мне в бедро свидетельство того, что поцелуй не оставил его равнодушным.

Калинин кланяется господину Цяню с безупречной элегантностью.

— Благодарю вас за понимание, господин Цянь. Мы действительно очень счастливы вместе.

— Это прекрасно, когда две половинки души находят друг друга, — господин Цянь, кажется, ничуть не смущен увиденным. Напротив, он выглядит даже довольным.

— Позвольте, я оденусь, а потом мы вместе пойдём искать Вашу дочь, — вежливо переводит тему разговора Калинин.

— Конечно-конечно. Мы подождём в холле.

Лера кидает на меня изумлённый взгляд и просит китайцев последовать за ней. Хлопает дверь. Создаётся ощущение, что мы с Калининым остались вдвоём. Я прикусываю припухшую после поцелуя нижнюю губу, судорожно втягиваю напряжённый воздух.

Смотреть на Калинина не решаюсь. Слишком страшно и волнительно.

Страшно понять, что для него этот поцелуй совершенно ничего не значил. Просто способ для спасения. А ещё страшнее увидеть холод. Безразличие.

— Дроздов, вылезай и быстро одевайся, — голос Калинина разрезается напряжённую атмосферу острым клинком.

Я понимаю, что тоже не могу сидеть на кровати дальше, поэтому бочком сползаю на пол и тянусь к платью. Кутаясь в одеяло, торопливо одеваюсь. Мне кажется, что затылок прожигает настойчивый взгляд, но обернуться не решаюсь. Только прислушиваюсь к шуршанию чужой одежды и возбуждённому сопению, которое издаёт Дроздов. Я пытаюсь застегнуть молнию дрожащими пальцами, но собачка постоянно выскальзывает. Злюсь. На глазах закипают слёзы. От отчаяния. От ярости.