Кирсанов её мнения особо и не спрашивал. Просто что-то записывал по пунктам на листочке бумаги. Лина надиктовала ему номера телефонов "породистых". И всё же у Егоровой было ощущение, что Павел что-то не договаривает.

— Паш… Скажи, а ведь было ещё что-то? Да? Ты и мне, и Линке не всё рассказал?

Вера увидела сразу, что попала в цель. Павел нахмурился. И, очевидно, раздумывал, говорить ей или нет.

— Было ещё запрещённое вещество в пакетике. Тебе его подбросили.

Вера с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть.

— А почему ты решил, что подкинули? — голос дрожал, но Вера старательно вложила в это вопрос вызов, — Может, это я сама?

— Ты не могла. Я знаю. Уверен. Ты, конечно, рисковая. Но не дура же!

Чудо-девушка Лина, которая на самом деле Каролина, подтвердила догадки Кирсанова. Вера всё же не шибко нравилась местным однокурсницам. И серой мышью не была совсем. Но масштаб мести был уж слишком большим. Ну, подмешали. Могли бы и слабительное. Его вообще потом не вычислишь. А тут целый коварный план. В качестве цели — вся профессиональная карьера потенциального адвоката Егоровой Веры Ярославовны.

Эта Лина Хромченко с её идиоматическими выражениями в каждой фразе, была не так проста, как казалось.

— Вер, а эта Лина сразу на юриста училась? — Павлу было уже интересно.

— Нет, у неё два курса медицинского. А зачем тебе? — тут в Верином голосе ясно были слышны ревнивые нотки.

— Да так… Юристы разве учат латынь?

— Конечно! Римское право лежит в основе современного. А-а-а-а, я кажется догадалась, — Вера облегченно выдохнула, — Линка по-латыни материлась? Да? Это она мастер!

Павел не стал разочаровывать Верочку. Во времена его студенческой юности они с однокурсниками играли в карты и культурно выпивали на всех удобных скамейках и прочих поверхностях в окрестностях альма-матер.

Поскольку сами были ещё совсем юными, но мнили себя очень взрослыми, матом не просто ругались, а высокохудожественно разговаривали. Однажды получив суровое замечание, решили — уж если выражаться, то только на латыни. Благо, экзамен к тому моменту был уже благополучно сдан. Поэтому фраза: "Non in vagina, non in Arma Ruba" Павлу была знакома. Но он старательно сделал вид, что слышит её впервые, хотя перевод был, конечно, очевиден.

"Вписываться" за Верочку или нет, вопрос не стоял. Раз ему доверили безопасность этой девушки, то надо выяснять, что это за люди такие, которые не просто мелко пакостят, а готовы под статью Егорову подвести.

Вера не была хрупким невесомым эльфом, но вызывала у Павла желание оберегать и защищать. Острое чувство, что с ней поступили незаслуженно несправедливо, жгло и не давало покоя. Это было не похоже на принятие решений в медицине. Там он был "на своём поле", а тут скорее Верина епархия. Но саму за себя драться в прямом или переносном смысле он конечно Верочку не пустит.

По наводке Лины теперь нужно было пообщаться с некой Ириной Платоновной Оганкиной — одной из тех двух, что были злополучным вечером в клубе и потенциально могли иметь отношение к инциденту.

Чтобы уж точно пообщаться глаза в глаза, пришлось снова дойти до университета. Благо, совсем рядом с домом. При очном общении всегда получается добыть гораздо больше информации, чем по телефону. Глазами и лицом соврать сложнее. Тем более соврать врачу.

Ждать долго не пришлось. Ирину Кирсанов легко идентифицировал в толпе студентов. Тем более, что Лина Хромченко дала исчерпывающее описание: "Ты, доктор, прочитай её инициалы и фамилию. И опознаешь, не ошибешься! Природа её родителей делала-делала и в отпуск ушла потом. Длительный."

Тяжело, наверное, пришлось И. П. Оганкиной в школе. По ней можно было смело писать работу на тему: "Влияние высоких широт на фенотип жителей". Худоба, сероватая кожа. Глаза чуть навыкате. И оттопыренные уши, тщательно скрытые тонкими волосами мышиного цвета. Неужели за невнятной внешностью железный характер?

Вере было не просто плохо, а очень плохо. Наверное, она заслужила такое наказание за то, что не послушала Павла. Сдался ей этот клуб! А ведь он предупреждал. И явно был рассержен. Она бы на его месте рвала и метала!

Но на своём месте Вере оставалось только смиренно пить всё, что Кирсанов дал, хоть это и была несусветная гадость, от которой потом рвало. И не спорить.

Когда Павел вдруг оделся и ушёл, стало страшно. Накатил такой липкий дикий неконтролируемый ужас, что снова затошнило. Вера сначала списала это на последствия отравления. Бог знает, что она такое выпила, и как теперь организм реагирует. Но потом вдруг с предельной ясностью дошло — это страх за Кирсанова. Вот куда он пошёл один? Да ещё и с таким лицом, будто готов убить.